Как решать проблему перевода богослужения

05 марта 2014
Сонечка Мармеладова читала Раскольникову Евангелие о воскрешении Лазаря в новом русском переводе. А на каком языке нам молиться сегодня? Интервью об этом – с прот. Геннадием Фастом, прот. Димитрием Юревичем и Ларисой Мусиной

Первые дни Великого поста начинаются с чтения Покаянного канона Андрея Критского. В нем вспоминаются ветхозаветные и новозаветные события, и это помогает молящимся обратиться к покаянию и исправлению своей жизни, опомниться от всякой расслабленности и пустоты, заново посмотреть на себя и задуматься о том, что и как следует исправлять в своей жизни. 
И здесь в очередной раз встает вопрос о важности перевода богослужения – ведь для того чтобы войти в Великий пост на подлинной глубине, необходимо ощутить не только дух, но и вникнуть в смысл молитвы. Поэтому не случайно сегодня в Русской церкви Покаянный канон можно услышать в переводе не только на церковнославянский, но и на русский язык.
О проблеме русских переводов православного богослужения и Священного писания мы спросили специалистов – священников, преподавателей, переводчиков Священного писания.

– Как Вы считаете, почему с переводами Священного писания если и возникают проблемы, то только в крайних ситуациях, а с переводами богослужения – почти всегда?

Прот. Геннадий Фаст, настоятель Градо-Абаканского храма в честь свв. Константина и Елены, член Епархиального совета Абаканской епархии, катехизатор: Потому что народ Писанием не живет, а богослужением живет. На службе читается, как правило, повсеместно церковнославянский текст. Библию люди читают для себя, т.е. как Слово Бога к себе. Все-таки это не молитва. Православные люди живут богослужением, и даже сама Библия, особенно во время службы, читается лицом к горнему месту и речитативом и воспринимается не как чтение, а скорее как какая-то очень значимая часть молитвы. Не воспринимается так, как будто это тебе читают Писание и его надо услышать, понять. К русификации богослужения у нашего народа отношение жесткое – тут видят колебание основ. К тому же в XIX веке с переводом текста Писания уже пройдена часть пути, ведь он в какой-то момент тоже прекратился и только потом завершился. А с переводом богослужения этого еще не случилось.

Прот. Димитрий Юревич, проректор по научно-богословской работе Санкт-Петербургской духовной академии, зав.кафедрой библеистики СПбДА: Хороший вопрос. Знаете, я не совсем согласен с такой постановкой вопроса. Я не думаю, что не возникает проблем и вопросов с переводами Священного писания. Церковный народ достаточно консервативен, и, несмотря на наличие новых переводов Священного писания на русский язык, подавляющее большинство моих церковных знакомых эти переводы не читают и ими не пользуются. Мы обсуждали эту проблему с коллегами и пришли к выводу, что боязнь новых переводов пропадёт, если толковать текст Священного писания, то есть стремиться к тому, чтобы люди пытались понять, что стоит за текстом Синодального перевода. Если копнуть немного глубже, мы увидим, что текста Синодального перевода недостаточно, нужно обращаться еще к каким-то материалам – не только к древним источникам, текстам на языке оригинала, но и другим переводам. И тогда эта боязнь новизны пропадает.

Возвращаясь к вопросу о богослужении: если нет желания проникнуть в суть богослужения, то нет и приятия русского перевода. Наоборот, если человек пытается разобраться, он видит, что и церковнославянские тексты не всегда совершенны, это нужно признать. Кроме того, церковнославянский язык действительно может стать реальным языковым барьером для многих прихожан.

Так что если мы начинаем углубляться в смысл богослужения – тогда перестаём бояться и переводов на русский язык богослужебных текстов. Хотя и то, и другое – переводы Библии и богослужебных текстов – могут существовать только в определённом контексте. А если этот общественный контекст не создан, все наши попытки популяризации новых библейских и богослужебных переводов обречены на провал.

Л.Ю. Мусина, зав. кафедрой Священого писания и библейских дисциплин Свято-Филаретовского института, катехизатор: Это нельзя объяснить, исходя из какой-то принципиальной разницы внутри этой проблемы. Просто с тех пор, как появился Синодальный перевод, прошло почти сто сорок лет (он появился в 1876 году). Это вошло уже в некотором смысле в историю нашей церкви, получило какое-то место в жизни нашей церкви, и спорить, оспаривать это было бы очень странно. Существо проблемы заключается не внутри самого вопроса о переводах, а в том, что за этим стоят какие-то другие моменты, другие противоречия. Поражает, действительно, изоморфность аргументации как сторонников, так и противников переводов, тех, которые были в XIX веке, и тех, которых мы слышим сейчас. И если говорить о культурно-политической ориентации сторонников и противников, то и тут наблюдается определенное сходство. Поэтому будем надеяться, что найдется свой митрополит Филарет (Дроздов) в XXI веке, который вопрос о богослужебных переводах тоже решит.

Конечно, уже сложился, запечатлелся какой-то образ богослужения. Но вопрос в том, какое место в опыте церковной жизни людей занимает этот образ и как это связано с тем прямым смыслом, который содержится внутри текстов богослужения? Мы не можем говорить, что люди, которые не понимают буквально всего, что есть в богослужении, не могут считаться полноценными верующими. Конечно, дело не в этом. Но в том, что здесь, скорее, раздражение вызывает отход от какого-то что ли привычного для себя образа, без желания взглянуть на вопросы церковной жизни более широко, имея в виду других людей. Здесь важен миссионерский аспект, вопрос о том, чтобы делиться своей верой, потому что люди держатся каких-то привычных вещей. Я бы сказала, что это стоит на первом месте. Потому что когда мы слышим вдохновенные слова о том, как замечательно переводить на языки других народов (про русский язык вообще никто уже даже не говорит) тексты Священного писания, и фактически в тех же аудиториях, но с другими людьми, слышим ровно обратное о богослужебных переводах – это, конечно, бросается в глаза.

Я могу еще одну вещь добавить: на это в свое время обратил внимание Михаил Георгиевич Селезнев – в романе нашего великого русского писателя Достоевского «Преступление и наказание», в один из ключевых моментов романа, когда Сонечка Мармеладова читает Раскольникову о воскрешении Лазаря из Евангелия, Достоевский специально подчеркивает, что она читает Новый Завет в новом русском переводе. Зачем такая деталь понадобилась Достоевскому? А там есть целый ряд моментов, которые писатель подчеркивает, что это именно живая вера, не та номинальная вера, от которой отошел герой, а это была живая вера. И у Сонечки, которая пошла за ним в Сибирь, и у сестры убитой старушки. И в связи с этой живой верой, он пишет: «В новом русском переводе». Писатель, как говорится, не был чужд того, чтобы ценить русское слово.

– Как можно решить ту проблему, о которой на конференции Синодальной библейско-богословской комиссии, посвященной библейским переводам, говорил патриарх Кирилл – что люди не знают Священного писания и их жизнь не ему соответствует?

Прот. Геннадий Фаст: Пока Священное писание не станет книгой жизни, мы так и будем рыхлым, аморфным, пусть даже и религиозным народом. Но это не будет община верных, это не будет дружина Христова, не будет изменение образа жизни. Потому что религиозность человека вполне сочетается с его образом жизни – это две вещи, как два разных костюма – выходной и рабочий. А Библия, если принимается человеком всерьез, то он живет по ней. Наш народ в значительной степени Священное писание читает как часть правила: глава из Апостола, глава из Евангелия, читается писание еще и немного как заклинание – это от головы, это от зубов. Библия часто не становится книгой жизни в церковной общине, а часто и для священников. Вера от слышания, слышание от Слова Божия, и наша вера от слышания, но слышание уже едва ли от Слова Божия.

На уровне прихода настоятель имеет все возможности, всегда может читать Священное писание четко, лицом к народу, где-то даже и на русском языке или параллельно – по-славянски и по-русски. Может проповедовать не в конце службы, т.е. когда проповедь выносится за скобки, а в должном месте после Евангелия. И плюс библейские занятия, которые не только не запрещены, а всячески поощряются патриархом. Каждый конкретный священник может это сделать.

Практика показывает, что посещающие библейские занятия – это часть прихода, никогда не приходит весь приход. Приход был на службе – и все, этого уже им достаточно много. И это действительно усилия – и время, и приехать нужно. Хотя библейский кружок не охватывает весь приход, но благодаря ему формируется некий библейский костяк прихода, и он создает на приходе некоторую атмосферу, живую струю, как закваска. Поэтому в этом направлении, я думаю, многие уже трудятся и это реально, без особых каких-то сверхнапряжений.

Л.Ю. Мусина: Все-таки Писание по-настоящему входит в жизнь человека через церковную жизнь. Поэтому там, где есть стремление к полноте церковной жизни, т.е. к тому, чтобы данное церковное собрание действительно было собранием возрожденных христиан, которых объединяет дар Христов, там, исходя из такой ментальности, внутри такой церковной жизни, может возродиться интерес к Священному писанию. Потому что интерес внешний, очень даже скрупулезный, очень внимательный и профессиональный, часто приводит к обратным результатам. Я знаю целый ряд примеров ученых, которые были очень заинтересованы в Священном писании в начале своего пути, а потом пришли к разочарованию. Например, знаменитый ученик Брюса Мецгера – Барт Эрман. Сейчас многие его книги переведены на русский язык. Он, к сожалению, разочаровался в вере. И дело не в том, что его высокоумие до этого довело, а в том, что вера является ответом только на живую церковную жизнь, что Дух Святой, Который раскрывает церковные смыслы, делает это изнутри церковного собрания.

– Что могут сделать миряне в такой ситуации?

О. Геннадий Фаст: Если священник радит о том, мирянам нужно быть с ним в одной упряжке. Если священник не радит, мирянам сложнее, потому что редко бывает, чтобы мирянин возглавил такие занятия. У нас в двух сельских кружках так было, когда миряне вели занятия. Но только до тех пор, пока туда не назначили священника. Когда назначили туда священника, эти занятия закончились – священник не стал проводить, и миряне перестали вести. Достаточно грустная ситуация.

Поэтому при наличии священника в настоящее время это сложно. Там, где приход в достаточной степени развит, это все-таки возможно, по благословению настоятеля, тем более если этот мирянин имеет богословское образование, а такие в больших городах есть – и это становится реальностью.

Протоиерей Геннадий Фаст
Протоиерей Геннадий Фаст
Прот. Димитрий Юревич
Прот. Димитрий Юревич
Лариса Мусина
Лариса Мусина
Беседовали Дарья Макеева, Анастасия Наконечная
Информационная служба Преображенского братства



На каком языке молится современный верующий?

еще
загрузить еще

Подпишитесь на нашу почтовую рассылку