Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!
Евангелист Лука предлагает нам как одно из самых радостных своих повествований рассказ о грешнике мытаре Закхее. Мытарь, сборщик налогов, — человек в Иудее того времени втройне презренный и отверженный.
Во-первых, у него была, и по заслугам, дурная моральная репутация. Профессия мытаря состояла в том, что он должен был из своих денег вовремя выплатить нужную властям сумму, а затем взыскать её вдвое или втрое — как уж он не постыдится — с населения, применяя всякие насильства. Конечно, таких людей не любили. Во-вторых, власти, для которых он предоставлял деньги, были не законные власти иудейского народа, но оккупационные власти, языческие римские власти. И в-третьих, он был человеком не только в моральном отношении, но и — что было очень важно для иудеев - в ритуальном отношении нечистым. Иудеи не должны были слишком близко сообщаться с язычниками, входить под их кров, есть вместе с ними их нечистую языческую пищу. А мытарю, как сообщнику языческих римских оккупантов, всё это приходилось делать.
Иудей, соблюдающий закон, смотрел на мытаря как на нечистого человека, к которому и приблизиться нельзя. И вот такой человек слышит о каком-то учителе, пророке, может быть, чудотворце, который, как будто бы, по слухам, добр настолько, что его доброта открыта и для таких людей, как он, начальник мытарей, очень богатый человек, Закхей. И Закхей бежит с одной мыслью — увидеть бы ему, своими глазами увидеть этого Учителя! Совсем позабыв о том, что он, хотя лишь в своей среде, среде таких же отверженных, в некотором отношении важный человек — начальник мытарей, богач, человек, ведающий сбором налогов по всей округе, — Закхей залезает на дерево. Учёные нам изъясняют, что иудейская смоковница — это очень крепкое дерево, вроде нашего дуба, так что на него влезть удобно. Закхей не думает о том, что над ним посмеются, он ни о чём не думает, он думает об одном: только бы ему своими глазами посмотреть на этого Человека!
Вот, не правда ли, братья и сестры, с этого так часто начинается путь к Христу — только бы увидеть, только бы посмотреть! Человек ещё не готов к тому, чтобы уверовать, но только бы ему найти какую-то смоковницу, с которой можно увидеть что-то особенное, что-то, чего в его грешной жизни не было и по чему его сердце тоскует, ну, как с интеллигентами случается: церковное искусство, шедевры, иконы — правда? — вот прийти в музей, посмотреть на всё это или раскрыть книгу знаменитого религиозного философа — и, может быть, что-то увидеть…
Но Христос очень скоро велит этому человеку, Закхею, перестать довольствоваться тем, что он сидит на смоковнице и смотрит. Закхей должен, раз он увидел, вступить в другие отношения. Ему велено быстро спуститься со смоковницы — Сам Господь придёт к нему, в его дом, порога которого порядочный иудей переступать не должен был.
Сам Господь придёт к нему, вот так, как сказано в 8-м псалме: «Что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его?» И Закхей этот, живой, порывистый человек, которому Господь велел поспешить, так же быстро, как он торопился влезть на смоковницу, слезает с неё. А вокруг ропот: что же это такое — Иисус, Учитель, Наставник, готов преступить порог отверженного грешника, к которому и входить нельзя?! И тогда так же порывисто Закхей становится перед Учителем и даёт твёрдое обещание: он, богатый человек, не будет вести себя так, как тот богатый юноша, которого Иисус позвал последовать за Собой и раздать всё.
Для того человека, вероятно вполне пристойным образом вступившего в обладание своим богатством, унаследовавшего его от своих родителей, - для того пристойного человека богатство было помехой, но Закхей готов сейчас же отдать половину бедным, а из остального возмещать всем, кого он обидел. И едва ли — если мы подумаем, как ему его богатство досталось, — у него много останется. Но о чём другом он может думать? — Сейчас Господь придёт к нему! И Закхей слышит от Господа, что он тоже сын Авраама и что для таких людей, как он, пришёл Господь, чтобы взыскать и спасти погибшее.
Сегодня мы слышали это Евангелие, повествующее нам о чуде Божьей любви и о том, как человеческое сердце должно на эту любовь ответить, Закхей — грешный человек, как мы, грешные люди, но для него не всё погибло, потому что его сердце — живое: он способен изумиться, быть потрясённым и в этом своём изумлении и потрясении понять, что происходит, — его, отверженного людьми, Бог не отвергает! Бог любит его, и он не может вести себя так, как будто ничего не случилось, как будто это обычное дело, что Бог открыл ему Свою любовь. То, что мы слышим это повествование не от иного евангелиста, а от того же самого, в Евангелии которого мы читаем и повествование о блудном сыне, притчу о блудном сыне, едва ли случайно.
Сегодня, братья и сестры, мы благодарно вспоминаем также двух святителей, которые в горячих спорах IV и V столетий христианского летоисчисления отстояли нашу веру, отстояли самое существо нашей веры, то, что мы веруем — и дай нам Бог, чтобы мы веровали в это с тем благодарным изумлением, которое чувствовал Закхей, — что единородный, равный Отцу, равночестный Отцу Бог-Сын Сам пришёл к нам на нашу землю. В это поверить человеку трудно, ему нужно очень большое дерзновение.
Вы знаете, братья и сестры, что учёные люди, скептики или не скептики, иногда употребляя это для безбожных целей, иногда нет, говорят нам о религиозных идеях человечества, об истории этих религиозных идей, религиозных понятий человеческого ума, об эволюции этих идей — как и что из эволюции их получается. Учёные люди не совсем неправы. Человек постигает в той мере, в какой он способен постигать как человек непостижимые тайны веры, и он должен при этом использовать свой ум. Но, с другой стороны, у человеческого ума есть свои законы, свои слабости, своя история, которую тоже нельзя выкинуть из нашего сознания.
Христианская вера — это вера в смысл времени, в то, что Христос пришёл, когда времена исполнились, а значит, и человеческая история как некоторый низший ярус Божественной истории спасения не лишена смысла и не лишена своей реальности, и Церковь — это реальность богочеловеческая. Вот здесь мы должны ясно увидеть — и чем лучше мы знаем историю, тем яснее мы видим, — что к человеческой истории история веры никоим образом не сводима. Временами мы видим чудо, чудо, победоносно преодолевающее законы человеческого естества и человеческой истории, законы так называемой эволюции религиозных идей.
Всякий, кто имеет более или менее ясное представление о традициях религиозной мысли (с одной стороны, у иудеев, у избранного народа Ветхого Завета, вообще у семитической семьи народов, с другой стороны, у греков, создателей философии — в тех культурах, которые в наибольшей степени определили, так сказать, человеческий субстрат развития христианской мысли), знает, что как иудейская традиция, так и традиция греческой философии, та и другая человеческая традиция, вела с полной неизбежностью к тому, чтобы не принять тайну вочеловечения равночестного второго лица Троицы. И так развиваются — человечески совершенно понятным образом, исторически объяснимым образом — две ереси. Исторически необъяснимо только то, что обе ереси были побеждены, — это было чудо Божие.
В IV веке возникает опасность для христианской веры, для православной веры — арианская ересь, отрицающая равночестность второго лица Троицы. Да, некто, некая духовная сущность, более высокая, несравнимо более высокая, чем человеческая духовно-душевная природа, воплотилась и вочеловечилась. Но это не равночестная Отцу сущность, это сущность низшая, низшего порядка, может быть, даже сотворенная — последовательные ариане утверждали именно это, ссылаясь на книгу Притчей Соломоновых, где употреблён по отношению к Премудрости Божией — а уже апостол Павел назвал Христа Премудростью Божией — такой глагол, который в греческом тексте может быть понят и как указание на сотворённость, на тварность.
Был момент, когда в паруса этого учения дули все ветры иудейской традиции и одновременно греческой философии, как раз к этому времени создавшей своё языческое философское, неоплатоническое учение о триаде, то есть о троице, так сказать, но о троице субординационистской, где первое начало выше второго, а второе выше третьего. Все эти попутные ветры дули в паруса арианской ереси. Христианские уже к этому времени императоры тоже склонны были принять сторону арианской ереси. Трудно сказать почему.
Есть такие историки мысли, которые объясняют это тем, что для мистики государства как такового арианство было в некотором смысле удобным. Бог в полной степени — это Бог-Отец, а Логос, второе лицо, — это уже не Бог в полном смысле этого слова; и на земле представитель Бога, который только на небесах, — это император. Так или иначе, земная власть была на стороне арианства. Наука, философия были на стороне арианства. Навыки иудео-христианства, тоже ещё неизжитые в это время, были на стороне арианства. Многие епископы приняли его сторону. И в этот момент святой Афанасий, который впоследствии стал святителем и епископом великого христианского града, но в то время, когда он заявил свой протест против арианства, был всего-навсего дьяконом, мужественно выступил чуть ли не против всего мира — против императоров, против арианствующих епископов, против того, что казалось наукой. И мы знаем, что он и другие мужественные защитники Православия — а Афанасию понадобилось немалое мужество, он претерпел ссылку, гонения, преследования уже от христианской власти, — эти люди, которых, как сначала казалось, была только горстка, одолели арианство, и арианство, ещё некоторое время влачившее свой век как исповедание варварских королей, навсегда прекратилось
В V веке спорили уже не о Пресвятой Троице, но об ипостаси, о личностном ипостасном единстве Иисуса Христа. И снова была предпринята попытка отказаться от повелеваемого нам верою дерзновения принять приход Самого Бога к нам и вочеловечивание Самого Бога. На этот раз был найден совершенно иной путь мысли: да, Логос, Слово Божие, вторая ипостась Троицы равночестна Отцу, но человек Иисус — это только лучший из людей, праведнейший из людей, который по своей особой чистоте и особому избранию сподобился необычайной, может быть, неизъяснимой близости к Логосу, Слову Божию, но не тождественен с Ним, не имеет с Ним ипостасного единства. Против этой ереси, естественным образом включившей в себя также отрицание Богоматеринства Девы Марии, ибо коль скоро Иисус, родившийся от Девы Марии, не есть Слово Божие, то Деву Марию невозможно именовать, как мы, Богородицею, Божьей Матерью, — против этой ереси со всем жаром души боролся в V веке Кирилл Александрийский.
Мы должны помнить, что каждый церковный догмат, каждый член Символа веры не только открыт Церкви великой милостью Бога, но и защищён человеческими усилиями, усилиями мужества, веры, дерзания, верности, а также, не в последнюю очередь, умственной работой защитников веры. И мы их должны вспоминать с благодарностью. Отцы церкви — это не просто словесный оборот, они действительно наши отцы. Не было бы их — нас бы не было.
Источник: Аверинцев С. С. Духовные слова.