Великий итальянский поэт Данте назвал евангелиста Луку «писцом милосердия Господня» (scriba mansuetudinis Domini). И всё-таки именно в Евангелии от Луки мы встречаем особенно серьёзные и строгие укоризны всем, кто стремится к богатству или кичится богатством. В Евангелии от Луки, в самом начале, мы читаем песнь Богородицы, где говорится, как Господь «богатых отослал ни с чем» (1:53). В нём же мы читаем повести о богатом и Лазаре, и вопрос, как возможно богатому войти в Царство Божие, и ответ, что это невозможно для человеков и возможно только для Бога. В нём мы читаем и притчу, слышанную нами сегодня. О чём идёт речь?
У человека хорошо уродила земля, ему достался урожай много-много больший, чем он смел надеяться. Что же, разве это худо, братья и сёстры, что земля дала ему такое изобилие? Какие мысли приходят ему в голову? Это самое интересное. Осуждение относится к мыслям. Хотя бедность — это самое высокое (бедность в самом простом, в самом реальном смысле слова; именно такая бедность была уделом Самого Господа; и если Его предки, Давид и Соломон, были боголюбивы и притом богаты, то Он — Тот, Кто много больше Соломона, и Тот, Кого Давид называет своим Господом), хотя бедность — удел самый духовный, но значит ли это, что богатство, так сказать, в смысле экономическом, в смысле социальном уже есть погибель для человека? Дело решается не так просто.
Богач, внезапный богач, разбогатевший против всяких своих ожиданий — какие первые мысли он принимает в свою голову? Думает ли он о том, что в месте, где мы молимся, такая скудость и наконец-то я смогу помочь, наконец-то я смогу помочь и моим соседям, смогу, наконец-то, хоть доставить им общее веселье? Общее веселье — вроде бы не самое благообразное, что может быть, но всё-таки человек исправляет своё тщеславие, чревоугодие и легкомыслие, которые могут сказаться в его желании дать угощение, если он примешивает к этому и любовь, любовь к приглашаемым. Нет, он думает даже не об этом.
Что же, может быть, он забыл о чужих ему по крови, но сохраняет хотя бы мысль о своей семье, о своих домашних? Мы знаем, что в Евангелии любовь кровная ставится высоко, но не так высоко. Кровная любовь, любовь к родичам — это та любовь, которую имеют и язычники. Но она отличает верующего от всех других, это свойство не благодати, а свойство человеческого естества. Но обнаруживает ли он в своих первых мыслях хотя бы эту естественную кровную любовь? Думает ли он: как хорошо, что вот теперь я могу спокойно умереть, ведь близкие останутся обеспечены, я оставлю что-то моим самым близким, если он бездетен, то племянникам, любимым племянникам, так или иначе весь его род получит какое-то благо. Думает ли он об этом? Нет.
Если он женатый человек — а у иудеев было очень мало неженатых, разве что он был вдовцом, а так он должен был быть женатым человеком, — думает ли он: ну, наконец моей бедной жене будет легче, будет меньше забот? Даже такие мысли, мысли, достойные всего-навсего хорошего язычника, в голову ему не приходят.
Он думает, как он распорядится этим добром, какие ему надо немедленно, скорее принять практические меры, чтобы разместить своё богатство. И главное, он думает о времени, о предстоящем ему благополучном и обеспеченном времени. Богатство даёт ему иллюзию власти над временем, над тем, над чем человек меньше всего может иметь власть, – над будущим. Это слово, одно и то же греческое слово, много раз знаменательно повторяется на расстоянии нескольких слов. Он обращается к своей душе, т. е. к своему «я», к своей самости, как это выражает православная аскетическая литература. Он разговаривает сам с собой, потому что у него нет больше собеседников ни на небе, ни на земле, только он сам, только его самость: «Душа моя, ты имеешь много добра — πολλὰ ἀγαθά, и теперь ты всё это скопила на многие годы — εἰς ἔτη πολλὰ».
Ответ Бога звучит сурово. Но, может быть, в нём чуть-чуть есть некое подобие интонации, с которой отец мог бы строго обратиться к заигравшемуся, забывшему себя в игре сыну: «Безумный» (так переводится в нашем переводе слово ἄφρων, но это можно было бы перевести и «глупец», «глупый»), в эту ночь твою душу, твою жизнь, отнимут у тебя. Будущего ты не имеешь, будущего человек не может иметь».
В стихах одного светского французского поэта, повествующих о том деятеле французской истории, который в XIX веке больше всего мог внушать французам мысли о власти, о приобретении — имеется в виду Наполеон, — как раз вновь и вновь повторяются слова: ты можешь отнимать королевства у королей, ты можешь отнять Европу у Карла Великого и Азию у Магомета, но ты не отнимешь завтрашнего дня у Предвечного. Завтрашний день — то, что по определению человеку не принадлежит. И это большая радость, что он нам не принадлежит, что он принадлежит Богу, а нам — лишь как сонаследникам Христовым и в общении друг с другом.
Я снова возвращаюсь к своей первой мысли: ведь если бы этот человек был богатым и наивно, простодушно, совсем по-земному радовался своему богатству, если бы ему только пришла мысль о других людях — всё было бы иначе и он не услышал бы эту укоризну. Он умирал бы в радости — не как человек, у которого что-то отнято. У него не отнято ничего. Он лишён этой иллюзии власти над завтрашним днём, который всё равно ему не может принадлежать.
Завтрашний день, который предоставляется человеческой самости, — это уже дар, только в дар может быть так. И поэтому суровая притча, о которой повествует, которую пересказывает нам Лука, достойна его именно как «писца милосердия Господня», по слову величайшего из христианских поэтов Европы.
Источник: Аверинцев Сергей Сергеевич. Духовные слова