Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!
Братья и сёстры! Верховный приговор Господа нашего поставил молитву мытаря выше, чем самодовольную молитву фарисея. Служба сегодняшнего дня подтверждает этот приговор, и наши чувства привычно к нему присоединяются. Но чтобы это наше согласие, согласие нашего сердца с приговором Господа нашего, не было слишком привычным и слишком лёгким, чтобы мы поняли глубину и силу приговора Господа, я думаю, нам будет нелишне подумать обо всём, что мог бы сказать в свою пользу фарисей.
Мы привыкли употреблять само слово «фарисей» как синоним слова «лицемер», и, действительно, Господь наш называл фарисеев лицемерами, или, может быть, лицедеями — по значению греческого слова, употреблённого в Евангелиях. Но Господь наш имел право и власть так назвать фарисеев. А мы должны задуматься: в каком смысле фарисей — лицемер? В жизни мы можем назвать лицемером человека, который попросту притворяется перед людьми, на глазах у людей принимает видимость добродетельного и порядочного человека, а едва люди отвернутся — ведёт себя совершенно противоположным образом. Мы этого о фарисее из притчи, выслушанной нами сегодня, не знаем. Он пред Богом и перед самим собой говорит, не перед людьми, и у нас нет основания полагать, что он не исполнял в реальности повседневной жизни того, о чём он говорит. Он действительно постился дважды в неделю. Он действительно не позволял себе, надо полагать, ни малейшего упущения, отсчитывал в жертву храму десятую долю от каждого своего дохода и приобретения. И это не так мало. Такие люди, по-человечески говоря, порядочные люди, которым не нужно было чужого, которые не посягали на воровство или на блуд, немало терпели в повседневной своей жизни от людей, подобных мытарю. Мытарь — это сборщик налогов, очень часто позволявший себе беззакония, бравший много сверх того, что ему полагалось (собственно, на этом держалось налоговое дело в те времена), да ещё он — на службе у оккупационных властей, у язычников, у иноземцев, и земная власть, власть римского наместника, давала преимущества мытарю. В повседневной жизни, надо полагать, фарисей и его друзья, такие же люди, как он, достаточно терпели от людей, подобных мытарю.
И вот для фарисея приходит час реванша. Он — во храме: он видит у входа смущённую и раздавленную сознанием своей вины фигуру мытаря, одного из тех, от кого он терпит в повседневной жизни. Но хотя бы здесь, в храме, в святыне законной, Божье благоволение, это-то, принадлежит ему, это, грубо говоря — страшно даже сказать, Господи, прости, — его карта, которую он может выложить в игре против мытаря. Там, на улице, мытарь имеет над ним власть, но здесь, в храме, всё принадлежит ему, фарисею. Ему принадлежит и сам закон. Закон и он — как будто одно. В том-то и ужас проблемы фарисеев, что фарисеи, как правило, не были вульгарными лицемерами, т. е. обманщиками, ведущими себя противно своим словам, едва от них отвернутся. Это были серьёзные люди. И как будто бы можно только позавидовать обществу, уважавшему не богатство, не земную власть, не роскошь, любострастие и моду, но учёность и благочестие, стремление в точности осознать закон и в точности его исполнить. Конечно, мы можем сказать, и это будет правда, что отношение фарисеев к исполнению закона было непомерно мелочным, но так ли уж легко, братья и сёстры, провести границу между необходимой точностью в исполнении Божьего Закона и недолжной мелочностью? В конце концов, по отношению к величию Бога всё, что можем сделать мы, незначительно. Но разве мы не призваны в малом исполнить наш долг?
В чём же вина фарисея? Прежде всего в том, что он сам, вместо Бога, судит себя и мытаря, как будто посягает на престол, уготованный для последнего Суда Божия, он уже предвосхищает этот Суд. Но, братья и сёстры, так ли уж легко нам удержаться от того, чтобы предвосхищать Суд Божий и говорить от имени Бога, вместо Бога?
Далее фарисей заявляет о довольстве собой. Ему остаётся, как ему кажется, только возблагодарить Бога за то, что Бог сделал его праведным исполнителем закона, а не грешником. Но здесь существо дела, как кажется, опять-таки не в том, что фарисей дерзает так о себе говорить. Ну хорошо, мы, наученные притчей евангельской, не будем так говорить, мы будем хитрее фарисея... Так ведь вот такое смирение на словах, которому не научился фарисей, воздержание от слов, только слов, но не чувствований, духовные учители называли смиренноглаголием и противопоставляли его истинному смирению. Если мы всего-навсего научимся из этой притчи воздержанию от каких-то слов, то фарисей, пожалуй, будет отличаться от нас тем, что он прямодушнее, наивнее, откровеннее, искреннее, если хотите. Он и вправду говорит то, что думает и чувствует. Чувства же его связаны с тем, что норма закона, который он видит перед собою и вполне справедливо почитает, — не живая. Из чего это видно? Из того, что ему представляется, будто он до этой нормы вырос, что он ей соответствует, что он закон исполнил. Это значит, что его закон — не живой. Почему? Если бы его закон был живым, если бы норма, в соответствии с которой он живёт, была живой, она бы росла вместе с ним, так, как это показано в Нагорной проповеди. Сказано «не прелюбы сотвори», и фарисей, очевидно, исполнил это, он не совершает физического блуда, коль скоро он дерзает благодарить Бога за то, что он не таков, как блудники. Но Бог требует полной чистоты сердца, чистоты тех глубин сердца, которые человеческий взгляд не всегда видит. Есть в нашем сердце, об этом говорил блаженный Августин задолго до психологии нашего столетия, такие глубины, которые — бездна, вообще непроницаемая для нашего взгляда. Его закон — не живой. Мы знаем, что собратья этого фарисея жизнь Самого живого Бога ставили как бы ниже закона, постольку поскольку приписывали Самому Богу «занятие законом» в Его богоблаженной вечности (такое мнение было у фарисейских учителей этого и последующего времени). Нам легко, конечно, посмеяться над этим образом Бога, который в своей блаженной вечности занят тем, что размышляет над своим собственным законом, как вечный, небесный, бессмертный, всемогущий и пренепорочный фарисей. Нам легко над этим посмеяться, но ход мысли, при котором закон поставлен наравне с живым Богом или превыше Его, — это очень страшный ход мысли, совсем непростой по существу.
И далее, фарисей не довольствуется тем, что благодарит Бога за свою верность закону, но желает видеть грешников как фон, оттеняющий его, фарисея, праведность. Надо сказать, что само слово «фарисей» происходит от древнееврейского глагола, означающего «отделять». Фарисей — это тот, кто отделил себя по своему собственному сознанию от всякой нечистоты, но также и от прочих людей, которые нечисты, которые не таковы, как он. И если он исполнитель закона, почитаемый и признаваемый в качестве такого обществом, его обязанность — свидетельствовать о законе и учить закону грешников, а он этим своим желанием отделить себя не только от греха, но и от грешников, кладёт сам перед собой непреодолимое препятствие в исполнении этого своего долга — учить закону, передавать другим то благо, которое, как он убеждён, дано ему самому. Все мы, грешные люди, в силу нашей греховности привыкли очень живо чувствовать чужое самоутверждение; и когда нам говорят правду, но таким образом, что эта правда должна быть ударом, нас сражающим и обеспечивающим нам поражение в некоей игре, в некоем состязании с тем, кто с нами разговаривает, нас поучает, — мы не принимаем поучения. И так фарисей, проводя черту разделения уже не между собой и грехом, но между собой и грешниками, отделяя себя от грешников, сам делает всё возможное для того, чтобы не явиться учителем, никого ничему хорошему не научить.
Мы знаем, что безбожие, безбожная мысль составила много укоризн типу благочестивого религиозного человека, исполнителя религиозного закона. Эти обвинения, когда они исходят от безбожников, от злой страсти, направленной против веры, имеют в себе, конечно, много клеветнического и несправедливого. Но постольку поскольку верно слово псалма, слово пророка Давида: «всякий человек есть ложь», (Пс 115:2), постольку поскольку мы — недостойные свидетели истины нашей веры в этом мире и по нашему недостоинству не изъяты из этого суждения — «всякий человек есть ложь», то в обвинении, вновь и вновь произносимом во множестве прокурорских речей безбожниками против благочестивцев, есть некая доля истины. И христианство, Христово учение, евангельское учение — это единственное религиозное учение, единственное учение благочестия, которое способно увидеть, принять и поставить нам в назидание в притче о мытаре и фарисее ту долю истины, которая придаёт какую-то силу немощной хуле нечестия против благочестия. Только одно христианство, только одно Христово учение способно дать нам научиться даже из того, как нас, людей, которые через несколько недель должны будут исполнять обязанности поста, нас, приходящих в воскресный день в храм, может увидеть, ну, скажем, мытари. Да будем мы всегда жить с живой мерой, которая есть Сам Христос!
Когда святые, великие святые, великие подвижники укоряли себя, называя себя великими грешниками, это не было смиренноглаголием. Они говорили так не потому, что у христиан принято называть себя великими грешниками, а потому, что они действительно в своём живом сердце, в своей живой совести, возраставшей вместе с ростом их подвигов, видели себя великими грешниками. Перед ними была не мертвая мерка, до которой можно дорасти, но бездна, Божья бездна, Божье Небо над головой, и они, живые, в это Небо росли, и Небо всегда оставалось бесконечно высоко над их головой. Приверженцы же других религий могут сказать: «Ну вот, мы всё исполнили». Не будем обманывать себя, не будем смеяться над приверженцами этих религий. Всё исполнить в любой религии очень трудно, это дело серьёзное. Но христианин никогда, ни на секунду не может почувствовать, что вот, он всё исполнил, потому что его мера живая — Сам Господь наш.
Источник здесь.