Трудно современникам великих событий постигать их в полном значении; для этого требуется историческое расстояние, и трудно нам теперь увидать во всём величии образ святейшего патриарха Тихона. Для восприятия великого нужны и соответствующие силы души, духовное напряжение. Подвиг и страдания патриарха Тихона настолько единственны и огромны, что не поддаются холодному и беглому обзору. «Иззуй сапоги от ног своих, ибо место это — земля святая!» Речь наша смущается и изнемогает, имея предметом гефсиманские борения и эту Голгофу. В истории Церкви мало найдётся образов, в такой степени, по-мирски рассуждая, трагических, а по вере нашей — столь явно отмеченных перстом особого избрания и помазанности. Патриарх призван был стать рулевым церковного корабля, когда надвинулся настоящий ураган, рвущий паруса, ломающий вёсла, вырывающий руль из рук управляющего.
Ещё никогда небывалая в истории туча антихристова гонения против Церкви стояла на русском небе, когда патриарх, по избранию русской Церкви и велению Царицы Небесной, вступал на древний престол патриарший, с жезлом митрополита Петра в руках. Здесь не было места неведению или беспечности, стать на этот пост возможно было, только смотря прямо в лицо неуловимому врагу, в полном самообладании и жертвенной готовности.
Даже просто для того, чтобы сохранить ясность мысли и присутствие духа, нужно было, уже вступая на престол, принять гефсиманское решение, отдать себя и свою жизнь Отцу, сказать в сердце своём: «Да будет воля Твоя!» Нужно было уже внутренно умереть митрополиту Тихону, чтобы жить — патриарху.
И, мнится, было совершено это жертвоприношение в то утро 21-го ноября 1917 года, когда в разбитом пушками Кремле совершалось торжество настолования, и, мнится, я видел это с трепетом и ужасом в очах патриарха, когда вступил он на свой патриарший трон и молился Отцу о помощи. И то, что совершилось в сокровенности гефсиманской ночи, оставило неизгладимый след на его духе, прошедшем через огонь жертвенного очищения.
Что поражало и покоряло в патриархе всякого, кто имел возможность его видеть, это какая-то царственная свобода, связанная с отсутствием страха, бесстрашием в личной своей судьбе. Тогда, когда смутный страх, против воли, входил в души пред лицом постоянной угрозы, патриарх был светел и спокоен пред лицом настоящей, подлинной опасности. Более того, как будто он хотел мученичества, если оно нужно для Церкви и родины, как будто он его звал. И эта свобода давала неожиданную ясность суждения и деяния. Однако ему не дано было мученичества в эти первые, бурные годы его патриаршества. Мученическая смерть для него явилась бы лёгкой и радостной жертвой. Но не краткое и сладостное мгновение мученичества, но крест долгого и горестного исповедничества возложен был на его плечи. Имя этому кресту — ответственность за судьбы Церкви, ответственность страшная, неумолимая и беспощадная, ибо она явно превышала силы человеческого существа. Руль выбит и сломан, но рулевой остаётся на корме корабля, и он несёт ответственность. Страшное бремя власти в том, что она не может, не имеет права никогда бездействовать, ни даже тогда, когда отсутствует свобода действия и самая его возможность. В таком положении — скованного по рукам и по ногам и, однако, остающегося на своём посту рулевого — оказался патриарх почти с первых месяцев своего избрания.
Всё, что можно было здесь сохранить рулевому, это — свободу духа и независимость суждения, не пошатнуться внутренно, и тогда бессильны окажутся оковы антихристовы и его злоба. И патриарх, как будто уже находясь за чертой земной жизни, сохранял эту свободу и верность, был рулевым церковного корабля в бурю, во мраке общего страха и безнадёжности. Бог дал ему ясность духа и незлобивое сердце, которое всё терпит, всё переносит, на всё надеется. Обаятельной весёлостью и детским смехом и незлобивой шуткой он оборонялся от угрюмости и страха, в котором изнемогали его окружающие. Он был светел во мраке и приносил с собою свет: его появление радовало, его улыбка загоралась в сердцах.
Начало патриаршего управления совпало с перестройкой отношений государства и Церкви. Государство определилось на началах воинствующего безбожия и борьбы со всякой верой, прежде всего христианской. Антихристово наступление на Церковь сначала выразилось в отнятии у Церкви всяких имущественных и общих прав и уничтожении бесчисленного ряда церковных учреждений. Первые месяцы и дни патриаршего управления были бесконечными слёзными похоронами старого с плачем и воплями пострадавших, которым нечем было помочь. Затем началось прямое гонение на Церковь, убийства и заточения епископов, клириков и мирян. Одновременно с этим государство объявило себя враждебным всякой вере и воспретило обучение детей закону Божьему. Удушение церковного просвещения сопровождалось небывалым в мире разливом безбожия и развращения, заставляющего вспоминать о допотопном человечестве. Даже наступило время ограбления церквей и судебных преследований, пролилась мученическая кровь и патриарх был заключён в темницу. Выступили церковные иуды, живоцерковники. Борьба против Церкви из внешней стала и внутренней. Была сделана дерзновенная попытка низложить патриарха, и перед рулевым встал новый смерч, новое испытание.
В узилище патриарх обречён был узнавать о новых мученических испытаниях верных своих и о торжествующем, наглом хозяйничанье волков и татей в ограде церковной. В это страшное, мрачное время, во мраке темничном, светит патриарх всему миру, он является опорою, надеждой, упованием русской Церкви, о нём молится христианская Церковь во всём мире. И Господу угодно было внять молитвам и исторгнуть его из пасти велиара, из рук палачей. Исповедник является на своем патриаршем престоле, готовый снова принять жезл. Но при этом его ждала новая жертва, новое испытание, новый подвиг самоограничения и самоотвержения.
Когда опасность гибели угрожает в море, приходится выбрасывать в море даже и ценный груз, чтобы спасти самое драгоценное. Нелегко принять такое решение, которое связано с готовностью принять за него всю ответственность, но его иногда неизбежно становится принять. И когда, волею Божьей, жребий мученичества сменяется снова жребием исповедничества, пред ним встала необходимость сосредоточить все силы на одном — обличении и разрушении лже-церкви, оставив всё прочее, и подчинить одной этой основной цели свой образ действий.
Это потребовало новых самоопределений, которые трудно поддаются пониманию и смущают некоторых и ныне. Патриарх не мог, конечно, изменить своего отношения к тем действиям советской власти, которые представляют собой неслыханное и свирепое гонение на всё святое и вдохновляются сатанинской ненавистью к Богу, антихристовой злобой ко Христу. Патриарх, пред лицом всего мира, осудил эти действия власти, причём, сначала, когда никто ещё не верил действительности этого чудовищного и противоестественного строя, и патриарх готов был хотя бы своей жизнью дать освобождение народу. Когда стал выясняться затяжной и длительный характер болезни русской государственности, и патриарх счёл необходимым признать эту длительность, считаться с этим и, подчиняясь факту, как первохристиане подчинялись факту нероновской власти, всё своё внимание и энергию сосредоточил на обличении и искоренении живоцерковного раскола. Это сужение фронта, невольное и очевидное, неизбежное, стоило патриарху принятия некоторых решений, словесных жестов в сторону советской власти, причём, конечно, в царстве лжи и насилия никогда нельзя добиться истины и узнать подлинный ход событий. Посему здесь приходится судить только по общему смыслу факта, но не по тексту тех документов, которые публикуются от имени патриарха.
В этой кажущейся уступчивости патриарха следует видеть его новую и последнюю пастырскую жертву ради своих овец: вместо мученической славы внешнее умирание и бесславие примирения. Но эта новая жертва, это юродство Христа ради, ещё больше, кажется, возвеличили имя патриарха: народ принял сердцем то, что родилось из сердца любящего.
Поистине любовь всему верует, всё покрывает. И скованный патриарх в скованной России сделался светочем для всего мира. Он вознёс Церковь свою на свещницу; никогда ещё, за все времена русской Церкви, не была она столь возвеличена и прославлена в своём святителе, как в эти дни скорбных испытаний, и не было имени, которое бы с большим уважением именовалось во всём христианском мире, как мученика-исповедника, главы русской Церкви. И это апостольское дело, этот кроткий и тихий свет православия притягивает и покоряет, творит великое дело мировой миссии православия, зовёт к соединению всех. И дело святителя Тихона даёт свои ещё неведомые миру плоды. Разве не есть чудо милости Божьей к русской Церкви и русской земле, что дана ей такая сила во всём внешнем унижении её: мученический глава мученической Церкви…
Таков подвиг. Но достойно подвига и дело. В чём же оно, это дело? Патриарх был стражем русской Церкви, хранителем её достоинства, верховенства и свободы в самое страшное время испытаний. Он научил относиться к Церкви как единственно высшей самодовлеющей ценности, которую нельзя подчинять никаким утилитарным, хотя бы и самым возвышенным соображениям. Церковность, чистая, никогда не приражённая церковность — таково было самоопределение святейшего патриарха. Патриарх был блюстителем чистоты веры и нерушимости церковного строя и хранителем внутренней её независимости, одинаково как от страстей национально-политических, так и демагогически-социалистических.
Патриарх принял бразды правления в тот переходный момент, когда Собор восстановил начала соборности, затемнившиеся в Сознании за предшествующие века. Нужно было снова воспитывать церковное общество к соборности, к свободе в послушании и к послушанию в свободе, без которых нет истинной соборности.
Я вспоминаю, как образовались новые, установленные Собором органы высшего церковного управления; в один из тяжелых дней, когда чёрная туча нависла над ним самим и Собором, патриарх сказал в своём вступительном слове: «Мы переживаем ныне радостный день осуществления нового строя церковного». Так видел он грани совершающегося в Церкви. Он глядел вперёд, а не назад; навстречу хотя и не обеспеченному, но новому грядущему.
Новому строю не дано было осуществиться вследствие гонения и постоянного гнета. Однако патриарх, ангел русской Церкви, твёрдо стоял на своем посту. Быть с патриархом стало признаком положения Церкви в отношении к государственной системе; определилось как полное отделение и обособление. Это был и есть, несомненно, тягчайший ущерб и сужение значения Церкви, однако нужно было это принять для того, чтобы сохранить внутреннюю независимость и самодовлеемость Церкви. И всесторонний, полный, даже чрезмерный в своём осуществлении союз Церкви и государства, который закреплялся в лице священного помазанника Божия, теперь уступил место как бы внегосударственной аполитичности Церкви, которую нужно сохранить в своей собственной неповреждённости, не отдавая её сокровища ни за какую чечевичную похлёбку партийного или государственного покровительства.
Патриарх сохранил Церковь от чрезмерного сближения даже и с белым движением, поскольку оно выражало собою только часть, или лишь определённые круги народа, в массе своей ещё не переболевшего и не изжившего большевизма. Но он, всей силой своего личного влияния, сохранил Церковь от захвата тёмной стихией живоцерковщины, этим порождением угодничества, оппортунизма, растерянности, карьеризма, раболепства, маловерия и духовного распада.
Хотя живоцерковничество, взлелеянное в тайниках чеки и оттуда всё время поддерживаемое, не представляет и не представляло никакой духовной силы, есть явление разложения, однако опасность и вредоносность его, при данных обстоятельствах, для Церкви, при беззастенчивости и наглости его агентов и при полной связанности православия, была чрезвычайно велика. Она не может считаться и сейчас устранённой, ибо из острого состояния перешла в хроническое, и социалистические подделки церковности всё время будут фабриковаться в Советской России, однако главная волна уже разбилась, в прямом бою с Церковью живоцерковство оказалось посрамлено, и победил его святейший патриарх, в узилище, в оковах, но сильный своей верой, своей непримиримостью и безграничным доверием и любовью народной.
После освобождения патриарха оно развалилось, яко исчезает дым и яко тает воск от лица огня, сохранившись лишь в виде казённых наймитов лжесинода. И это есть дело святейшего патриарха. Трудно даже исчислить те бедствия, которые постигли бы русскую Церковь, если бы это движение в нём не встретило скалы несокрушимой, о которую и разбилось в своём разбеге.
Мы слишком близко стоим к патриарху, чтобы измерить значение его дела, оно раскроется только в будущем, на расстоянии. В нём потеряла русская Церковь живой символ единства церковного, а вместе и единства народного. Если доселе народ русский носил имя своих царей, то эти страшные дни он был народом патриарха Тихона, в нём имел он духовного вождя. Ныне отозван сей Моисей, не увидев страны обетованной, и остался в пустыне без вождя народ его. Кого укажет Бог на это место?
В том воля Божья, но есть и завет патриарха своему народу, для которого он всё отдал, быть достойным своего святителя. Нами должно владеть не малодушие и смущение, но крепкая вера в пути Божьи. Пусть каждый вопросит свою совесть, был ли он достоин быть сыном своего отца-святителя, распинался ли он с ним, когда он распинался за люди своя, жертвоприносился ли он в сердце своём, когда патриарх, яко агнец, ведом был на заклание по образу Жертвы жертв, единожды навсегда принесённой?
Есть грандиозная и таинственная символика священных времён, которая как-то сама выступает в жизни патриарха. Он вступил на престол при пении ирмоса недели Ваий: «На гору Сиона взыди благовествуяй», и в эту же неделю предался земле прах его в царствующем граде Москве. Господь вошёл в Иерусалим как царь кроткий, Он явил Себя царём, сыном Давидовым, но это совершилось лишь тогда, когда Он пришёл в Иерусалим на пропятие. Шествие на ослята было и прямым шествием на Голгофу; славословие и посталание риз — путём к пропятию. На этот путь зовёт и ведёт с собою Господь и избранника своего. Вступление на патриарший престол было для него путём на Голгофу, высота сана была для него только крестной тяжестью служения. Ныне он молится за русскую Церковь и русский народ, да будет он верен священному преданию, да хранит он в чистоте святыню православия, да любит он Бога больше жизни своей.
Источник: Булгаков Сергий, прот. Слова. Поучения. Беседы. Париж: YMCA-PRESS, 1987.