Дорогие друзья, сын мой задал такой вопрос: «Ну хорошо, и страдальцы имеют дар, талант от Бога, но, а какой же дар имеют младенцы, которые рождаются больными и безнадёжно больными?» И я должен был ему ответить на этот вопрос, но когда я вспомнил то, что я в прошлый раз вам говорил, я увидел, что не всё, вероятно, для всех было понятно. В прошлую среду я две основные мысли высказал: первая мысль заключается в том, что, когда человек умирает, то он иными глазами смотрит на тех, кого он оставляет, и вот, для него люди те, — и в то же время не те, мир тот же — и другой. И вторая мысль заключалась в том, что страдальцы являются как бы магнитом, который оттягивает зло, которое душит человечество. Вот последнюю мысль, мне кажется, я не совсем ясно вам её высказал. В сегодняшний день мне хочется на ней остановиться.
В самом деле подумайте: человек здоровый, сильный, живёт в веселии и забот не знает, а рядом живёт человек больной, страдающий, ему не до веселья, ему как бы только донести свой крест до конца. Где же здесь смысл? Я думаю, что вы согласны со мной в том, что смысла здесь найти невозможно в пределах земного мышления, надо преодолеть притяжение земли, и тогда только это может быть понятно. Вы знаете, когда человек больной и безнадежно больной, он какой-то робкий делается, он и ходит-то не так, как все ходят, и как он когда-то ходил, он боится отяготить людей. Где ж здесь смысл? Человек страдает, а вместе с тем как будто чем-то он и погрешил перед людьми и боится, как бы их не побеспокоить. Это очень тяжёлое сознание. Я думаю, что каждый из вас мог наблюдать, как вдруг съёживается человек и робкий делается, и всякий его может обидеть, а рядом здоровый, сильный человек, он ни о чём не думает, он думает только о себе и о том, чтобы в радости земной жить.
Но страдания бывают различные, не все страдающие ткут нам вечную жизнь, есть страдающие люди, которые страдают и рвутся вырваться из страдания, чтобы отомстить, чтобы злом ответить на зло. Это одно страдание. А другое страдание такое, о котором очень хорошо сказано в акафисте преподобному Серафиму «за обидящих тя, Господи, моляся». Преподобного Серафима избили разбойники до полусмерти, и он молился о них — вот вам другое страдание.
Так страдание, которое спасает нас от гнева — это страдание, второе страдание. Это то страдание, которое любовью своей покрывает всякое зло. Я был очевидцем одного случая, который мне запомнился очень глубоко, хотя это было и давно. Мне пришлось быть у умирающего ксёндза — католического священника. Даже запомнил его фамилию, фамилия его — Каплуновский. Правда умирал он в тяжёлых условиях. Я видел его, был около него, и когда он умирал, он проклинал Россию, и он проклинал русских людей. Вспоминается мне и другой случай: одна старушка, мне пришлось с ней беседовать, у неё рука отнялась, и вот она её поглаживает и говорит: «Рученька, ты моя рученька, сколько ты работала, сколько ты трудилась, ты ни дня, ни ночи покоя не знала. Что ж ты теперь такая у меня стала? Рученька моя, рученька».
Ах, дорогие мои, бывают такие переживания, которые всё внутри перевёртывают. Трудилась она в своей семье, её не любили, её не жалели, она не знала ни дня, ни ночи покоя, и вот она не может больше трудиться. Рученька, моя рученька… Вот вам другое страдание. Вот это страдание — это святое страдание, и чем больше его в жизни, тем больше смилостивится над нами Господь, тем больше Его к нам благоволение.
Много или мало таких страданий святых? Если бы мы имели очи чистые, то мы бы много страданий таких узнали, но очи наши затуманены злом, и поэтому мало что мы видим. Страдания, спасающие род человеческий, это святые страдания, о них никто не знает, никто не слышит, их даже стараются поскорее забыть — этих людей. Они-то и предстательствуют о нас пред Богом незримо, они являются ангелами-хранителями нашими.
Вот семья, семья живёт в (неразборчиво), дети, ну хорошо есть ещё отец, ещё муж на что-то похож. Мать: дети, надо их накормить, надо напоить, надо их проводить на работу, надо их встретить, они придут и доброго слова не скажут, и мать молчит, ничего не говорит. Они грубости ей скажут — она тоже молчит. Она заболеет — её не пожалеют, так она и живёт. А дети, да и отец, да и муж… Ох, уж эти мужья… Да и муж думает так, как будто и надо. И того-то не понимают, что вот, мать, которая в своём сердце топит страдания своей семьи, она является ангелом-хранителем для неё, она как духовный обруч связывает, так если этот обруч снять, то бочки нет, она рассыпается вся, и семья рассыпается, когда мать умирает.
И вот, только тогда семья понимать начинает, что же они имели в матери. Была мать — была семья. Не стало матери — и нет семьи. А кто знал, что она на себе несёт? Да, могли быть дети и важные очень и посты занимать большие, а она ничего не знала: ночь-полночь ей нужно приготовить, нужно ей, чтобы всех успокоить, чтобы всё было хорошо. Пришёл сын пьяный, ну что делать — оплакала его. Пришёл муж – ну что делать, ну надо понести. И вот эта мать, я говорю, как является тем страдальцем, вот который спасает семью. Как она уходит — семья рассыпается. Так что же нужно делать? Как же жить-то нужно? Нужно чтобы каждый член семьи вносил в жизнь не только что-то материальное, не то, что он заработал, а прежде всего вносил бы нравственный, духовный вклад. Вот если бы все дети вносили этот вклад, эта старушка была бы в радости, и жизнь её была бы здесь на земле ещё была бы как бы приуготовлена к жизни ангельской, но ведь, к сожалению, мы не так живём, к сожалению, каждый из нас думает больше только о себе самом.
Что же может быть в семье, что же может быть с соседями? Что же может быть с обществом, что может быть с государством? Что же может быть в жизни всего человечества? Ведь жизнь-то человечества слагается из чего? Из жизни каждого в отдельности. Ведь если каждый в отдельности не будет действительно человеком, Божьим созданием, то как нас ни сажай, как нас ни называй, всё равно кроме отравы мы ничего на свете не будем.
А ведь Господь нас призвал как великое украшение, лучшее украшение жизни. Ну какое же мы украшение? Мы же горе. Мы же жестокие, безрассудные люди. Вы послушайте только, как стонет природа. Вы никогда не слушали? Послушайте. Вы знаете, что посчитано, сколько слонов на земле, посчитано, сколько тигров, львов. Посчитано, сколько шакалов, сколько волков и даже, вероятно, посчитано, сколько зайцев, а, может быть, и мышей. Всё посчитано с вертолёта, всё учтено. И человек решает, когда надо отловить, когда нужно убить.
А что делается в наших исследовательских институтах? Знаем ли мы это? Нет, мы этого не знаем. А там же сплошной грех. Хотя этот грех прикрывается тем, что он во имя человека, но чем бы ни прикрывался грех, грех всегда остается грехом. И стон этих несчастных животных, мучения, которые они переживают, опять-таки ради человека — всё же ради человека, всякий ужас, всякое злодейство — всё ради человека.
Так вот, дорогие мои, когда слышишь вот этот стон этой старушки — «рученька, моя рученька», когда видишь бесприютную собаку, когда входишь во двор и кошка бежит и жмётся к твоему сапогу, как прислушаешься в тишине, в молитвенной тишине, так страшно становится в жизни.
Мне, дорогие мои, приходится вам говорить часто не то, что вы слышите обычно. Но ведь я христианин. Не для того я поставлен здесь, чтобы говорить вам то, что вы можете слышать и на улице. Я поставлен для того вам, чтобы говорить вам о совести своей, говорить вам то, что Бог вразумляет меня, недостойного, говорить вам.
Я сознаю, что я делаю, и я сознаю, что это необходимо. Что это необходимо как воздух. Чтоб отдушина была в нашей жизни, которая освежала бы воздух всей жизни. Вот этой отдушиной должна была быть святая Церковь, но, к сожалению, мы оглохли и неспособны слышать ничего.
Почему я так говорю? Я говорю потому, что мне внушает моя вера, православная христианская вера. Она бесконечна, и вера заложена в природе нашей души. Я не могу не верить. Я не могу не говорить о Боге, о Творце. Почему? Не потому, что кто-то меня научил. Нет. Я должен вам сказать, что я, когда был мальчишкой и учился в реальном училище, то я не очень любил церковь, не очень по душе мне было там. А вот Господь привёл всю жизнь отдать церкви. Почему? А потому, что душа, душа искала, бегала, металась — где, что? Ну где же правда? А я имел возможность её повидать везде.
Не было ни одних дверей в Москве в 20-х годах, которые были бы закрыты для меня. Они были все открыты. Самые высокие люди, мыслители, писатели, всех я видел, всех я слушал, ко всем приглядывался. Но нет, не то. Вера меня тянула, тянула она к Богу.
Мне говорят теперь, что вера — это предрассудки, что наука — вот что определяет жизнь. Ну хорошо, если она для кого-то определяет, пусть и определяет, но для меня она не может определять. Почему же для тебя не может определять? Да потому, что наука это есть следствие нашей мыслительной способности, а мыслительная способность — это только частица и, может быть, небольшая частица всего нашего естества. И я не хочу следовать за своим умом, ибо он короткий очень. Если я за ним пойду, он меня заведёт не туда, куда нужно. И если кто-нибудь хочет вести туда, то обычно заводит совсем не туда, куда хотели. И чтобы восполнить это, нужна какая-то правда всё-таки. Тогда уже изобретается правда. И вера изобретается. И вера, и правда. Но это совсем не божественная правда, это не та правда, которой может дышать человек.
Вот. Поэтому, дорогие мои, и нужно блюсти в себе такую способность, чтобы наше внутреннее ухо способно было воспринимать жизнь всей вселенной и чувствовать в ней постоянно дыхание Божье. А это можно только тогда, когда наша жизнь вся отдаётся служению Богу, служению в том месте, на которое каждого из нас Господь нас поставил. Да хранит вас всех Господь!
В тот же день:
Вот что, друзья, хочу вам сказать одну очень важную мысль: вот когда я сказал о ксёндзе умирающем, который проклинал, и о старушке, у которой рука вот дёргалась. Вот нам нужно определить своё отношение. Значит, ксёндз проклинал Россию, русских, т. е. проклинал тех, кто ему принёс страдания, проклинал. А старушка, которую очень сильно отягощали дети и, можно сказать, ей сделали тяжёлой жизнь её, она как бы свою беспомощность выразила в тех словах, которые я вам говорил.
Теперь прошу вашего внимания. Ксёндз излил зло. На кого? Как он поступил, правильно или нет? Предположим, что ему большое мучение принесли и большую скорбь. Правильно ли он делает, что он излил зло на этих людей? Можем ли мы с ним быть в какой-то мере согласны, т. е. сказать — да, вот те люди, которые… и прочее, и прочее, — что они сделали ему столько зла, что, вот, они плохие.
Вот здесь, дорогие мои, чрезвычайно важный вопрос. Мы, христиане, не можем быть согласным с тем, кто людей, хотя бы приносящих или приносивших ему зло, кого он ненавидит. Для самого этого ксёндза и для тех, кто, может быть, вместе с ним кончил жизнь свою так же тяжело, для душ этих людей нужно не зло, не сочувствие, не поддержка этого настроения, а для душ этих людей требуется молитва, тишина и прощение.
Дорогие мои, это серьёзнейшая мысль. Вы к ней будете возвращаться часто. И правильный ответ, и усвоить это совершенно необходимо, иначе правильного пути в жизни не найдёте. Вот эта старушка, которая страдала от своих детей, разве можем мы, скажем, вот, говорить, вот Пётр, Мария, Анна там и другие вот такие дети, они, вот, занимали большие места и всё — и они такие были плохие, скверные дети своей матери, — и бичевать, так сказать, их… Мы бы, если бы мы это сделали, то мы только бы оскорбили бы их мать. Мать-то их покрывала любовью. То же и мы должны — покрыть любовью и этих несчастных детей, которые делали то, что они не осознавали.
Не бывает побеждён злом, а побеждает зло добром — вот истинное христианское апостольское завещание для нас. И то, что я вам сейчас сказал, дорогие мои, это имеет громадное значение в повседневной нашей жизни. Ведь одно дело, когда наше горе, наше страдание выливается в какой-то мутный поток, он вырвался — я проклял, проклял — значит ты получил уже награду, ты уже получил успокоение, ты сделал всё то, что тебе нужно было. А вот если бы ты это в сердце утопил в своём, вот если бы ты претерпел всё это, сказал бы им: Господи, не вмени им это во грех. Всё! Здесь торжествует Господь! Здесь Царство Христово есть и будет без конца!