Дорогие братья и сёстры христиане, Христос Воскрес!
В этом отрывке Евангелия от Иоанна есть несколько важных мотивов, и первый из них, конечно, это мотив духовного усилия и насилия. Что сделал Иисус во дворе Иерусалимского храма, когда Он встретил там менял и торговцев теми животными, которые должны были быть принесены в жертву? Храм жил своей повседневной жизнью, приходило много народу, каждый мог с удобством купить себе овцу, вола, голубей. Менялы делали своё дело, были заняты, зарабатывали, но зарабатывали «во славу Божию». Они меняли иностранную валюту, которой тогда было много, на чисто иудейскую, потому что в храм нельзя было принести ничего нечистого, языческого, даже деньги. Все были при деле. И мы бы, наверное, войдя в такой храм, порадовались бы: как хорошо всё организовано, какие молодцы, что всё продумали для удобства верующих. А
вот Иисус почему-то подумал другое. Он делает бич из верёвок и выгоняет из храма всех этих несчастных жертвенных животных — овец и волов, а у менял просто рассыпает деньги, опрокидывая их столы, и даже скромным продавцам голубей говорит: «Возьмите всё это отсюда, не делайте дома Отца Моего домом торговли». Ученики верно расценили это как проявление ревности о доме Божьем, который есть, конечно, прежде всего, дом молитвы. В другом Евангелии говорится при аналогичной ситуации, что Иисус запретил даже проносить через храм какие-то посторонние вещи, чтобы ничто не мешало молитве.
Конечно, я не буду долго говорить, насколько это похоже на нынешний храм или не похоже. Это вы решайте сами, кто что видел в храмах, кто что слышал, кто что делает, в этом вы сами разберётесь. Для нас значительно интереснее, что сделал Иисус. Он действительно выгоняет животных, рассыпает деньги менял, Он убирает даже голубей, не желая, чтобы дом Отца Небесного был домом торговли. Что это? Насилие или усилие? В чистом виде сказать, что это усилие, несколько затруднительно. Почему? Потому что Иисус не спросил разрешения, хотят ли менялы, торговцы, как и их овцы и волы, быть изгнанными из храма. Вряд ли бы они согласились с этим. А если они не соглашаются, значит, приходится говорить о применении силы.
Чтобы решить этот вопрос, мы должны подумать о своей духовной позиции. Ведь для нас это тоже проблема, мы часто не знаем, как поступить, потому что находимся как раз в подобной трудной ситуации. С одной стороны, так много накопилось в нашей церковной жизни всего, чего там быть не должно, а с другой стороны — как побудить тех, кто всё это устраивает, изменить ситуацию? Да кто нас будет слушать, да кому мы вообще нужны? Если что-то сделаешь, тебе тут же кричат вдогонку: ты не почитаешь иерархию, вы не слушаетесь патриарха (или епископа, или священника, какая разница). Я всегда был поражен тем, что у большинства священнослужителей к нашему движению, как это ни странно, в итоге всего десятилетия, даже полутора десятилетия гонений, сложилось отрицательное отношение только по одному вопросу. Они мне всегда говорят: у вас всё замечательно, у вас всё очень хорошо, но вы не слушаетесь иерархии. Думаю: откуда они это взяли? Когда это мы не слушались иерархии? Мы её слушались даже тогда, когда она нам предписывала абсолютно беззаконные вещи. И по правде церковной, и по правде Божьей мы должны были бы отказаться от исполнения этих предписаний. Более того, по церковным канонам это означает, что сама иерархия должна была нести те наказания, которые она несправедливо накладывала на нас. Когда об этом говоришь, то люди начинают смеяться. Один митрополит мне так прямо и сказал в непосредственности своего сердца, которую всегда очень приятно видеть у митрополитов: «Ну, вы же понимаете: патриарх назад не ходит. Пусть вы тысячу раз правы, не будете же вы это говорить патриарху». Это меня действительно очень поразило, а это был один из постоянных членов Синода, даже не просто митрополит.
И вот, дорогие друзья, есть действительно некая мера смирения и дерзновения, и мы должны очень серьёзно отнестись к этому, потому что эта граница, эта мера не устанавливается извне. Она устанавливается где-то глубоко внутри церковной жизни, внутри нашего сердца. Мы не можем перейти эту границу, не сфальшивив пред Богом, не согрешив. Будет слишком много смирения — плохо, потому что ложное смирение хуже гордости. Знаете, в народе есть такая поговорка: «смирение паче гордости». Будет слишком много дерзновения – это превратится в дерзость, действительно недолжную дерзость перед иерархией, или перед другими членами церкви, или перед традицией, или перед народом. Я думаю, что эта граница очень подвижная. Иисусу, например, нужно было возмутиться духом для того, чтобы выгнать менял и торговцев, чтобы заняться изгнанием животных и опрокидыванием столов.
Что в церкви позволено делать, а чего не позволено? Что позволено в обществе делать, а что не позволено? Наверное, мы должны понимать, что на какой-то ступени греха и противления возникает грех кощунства. Мы делаем всё для того, чтобы как можно мягче вести себя пред людьми и в церкви, и в обществе, чтобы никого не ранить, даже не огорчить. Но есть вещи, где мы не можем пойти на уступки. Приведу вам самый простой пример. Помню, на одной конференции в Петербурге подошёл ко мне некий книжник, или фарисей, и стал задавать интересные вопросы: «Ведь вам, чтобы всё было хорошо, нужно только одно: отказаться от русского языка. Откажитесь, и у вас всё будет хорошо». И он очень удивился, потому что на такое, видимо, на его вкус, мизерное требование, я ответил
решительным отказом. Он был действительно поражён в самое сердце. Он считал, что ради благополучия вообще можно отказаться не только от этого. Ради благополучия и внешней тишины люди отказываются от куда более серьёзных вещей, иногда даже от друзей, от ближних, от родных. Нам ли с вами не знать, пройдя через XX век, от чего люди отказывались ради собственной безопасности, ради собственного благополучия. А тут такая мелочь требуется, ну, деталь. Ну да, хорошо, конечно, служить по-русски, кто будет спорить? Но если кому-то это не нравится, особенно большому начальству, неужели мы не откажемся от этого?
Вот, дорогие братья и сёстры, есть какая-то внутренняя граница. Я полагаю, что устанавливается она всё-таки внутри нас, только внутри. И Христос, когда изгонял торговцев, не действовал по схеме. Он знал, что должно быть по воле Божьей и насколько это сейчас важно. Во дни Мессии было важно напомнить о том, что Иерусалимский храм – это место молитвы. Да, там приносились и жертвы, но зачем же всё это надо было совмещать – продажу волов, овец и голубей и сами жертвы?
Таким образом, хотя по формальным признакам сделанное Христом в Иерусалимском храме, точнее, в его дворе, было насилием, но по совести, я думаю, мы хорошо понимаем и чувствуем, что насилием это не было. Это было тем усилием по преодолению вековых, даже традиционных грехов, без которого уже ничего нельзя было исправить. Конечно, это действие сразу выводит нас в эсхатологическую реальность. Вы видите, что произошло в Иерусалимском храме: иудеи не стали слишком беспокоиться о материальных убытках; они вывели этот вопрос сразу на самый верх. Они стали спрашивать Иисуса: какое знамение Ты можешь дать нам, что властен так поступать? Народ был чутким и понимал, что сделать это человек может только высшей властью. Никто из князей церкви и князей
народа не может дать такое указание, потому что они сами боятся и установившегося порядка, и народа, и его привычек. Иисус прекрасно понял вопрос и ответил всерьёз: «Разрушьте храм этот, и Я в три дня воздвигну его». Парадокс, почти безумие. Как можно это говорить? Кто может это слышать? Иудеи, естественно, отвечают, что храм строился 46 лет, как можно в три дня его воздвигнуть? Тогда Иисус ничего им не ответил. Но ученики знали, что Он говорил действительно об эсхатологической реальности и эсхатологическом времени, и поэтому говорил не о камнях и не о местах, пусть даже святых. Он говорил о храме Тела Своего, которому должно было быть разрушенным
и в три дня воздвигнутым. Так Иисус свидетельствовал о воле Божьей, проповедовал то, что касается Его пути, и люди начинали веровать.
Кажется, после таких диалогов остаются одни вопросы, но, как ни странно, в этом выявляет себя действие Божие. Мы только что слышали, что многие в результате уверовали во имя Иисуса, видя Его знамения, которые Он творил, т. е. люди поняли, что изгнание торгующих из храма было знамением Нового Завета.
Сам Иисус Себя не вверял никому, потому что, как сказано, Он не имел нужды, чтобы кто-то свидетельствовал о других людях, потому что знал их, Он Сам знал, что было в человеке. Это трудное место Писания, дорогие братья и сёстры. Что значит знать себя, что значит знать другого человека? Что значит вверять себя другим или не вверять? Что значит свидетельствовать о другом и принимать или не принимать это свидетельство? Нам в жизни часто приходится сталкиваться с такими ситуациями, когда один свидетельствует о другом так, как может, — хорошее или плохое. Нам часто приходится думать, можем ли мы себя вверить кому-то ещё или этого делать не следует, знаем ли мы себя и других людей или мы их не знаем, не понимаем, мы от них отчуждены. Как правило, это ситуация не житейского свойства. Иисус знал, что было в человеке, Он
действительно не имел нужды, чтобы кто-то свидетельствовал о нём. Но Себя другим Он не вверял, потому что у них веры было ещё слишком мало. Она явилась, она уже стала завоёвывать сердца. Но не всегда бывает достаточно только первых шагов, надо ещё показать, что ты можешь жить по вере, что ты можешь обходить трудные ситуации в жизни, руководствуясь принципами своей веры, а не житейской, или общественной, или личной похотью.
Как нам знать других, дорогие братья и сёстры? Как нам вести себя по отношению к другим? Как нам принимать или не принимать свидетельство о других? Ответ, конечно, только один: исполненность духом Христовым, исполненность благодатью и любовью позволяет нам знать и видеть других, видеть настолько, чтобы часто даже не спрашивать их ни о чём, чтобы сразу оценивать, достойно ли то или другое свидетельство принятия или нет. Это тайна Христова, это тайна жизни каждого из нас во Христе, это тайна жизни Церкви. В нормальном случае Церковь как Тело Христово тоже должна была бы сказать: мы не нуждаемся во внешних свидетельствах, мы сами можем знать всякого другого человека. Если апостол Павел и требовал внешних свидетельств, скажем, при избрании епископа (чем сейчас так часто злоупотребляют эти самые внешние свидетели), то он говорил это только в том смысле, что епископам надо было нести функцию представительства церкви в обществе, и поэтому желательно, чтобы общество не было настроено непримиримо по отношению к нему. Иначе он потерпит большой урон в качестве епископа, он не сможет выполнять своих прямых обязанностей. И всё-таки, дорогие братья и сёстры, это только частный случай, и распространять его на всё и на всех в церкви никак нельзя, что, к сожалению, до сих пор нередко делается. Нам надо познавать Бога, но нам надо знать и друг друга, причём знать хорошо. Без этого тоже не будет нормальной христианской жизни. Если мы будем всё время вынуждены слушать лишь внешние свидетельства, то мы заблудимся, нас обманут, а мы не можем позволить себе этого.
Иисус, говоривший о храме Тела Своего, что он должен быть воздвигнут в три дня, наверное, мистически имел в виду и тело Церкви, к которому каждый из нас, слава Богу, имеет отношение. Поэтому мы не должны бояться угрозы мира сего, который хочет разрушить этот храм, и мы должны знать, что он будет воздвигнут, причём сразу, быстро, тридневно. Пусть, дорогие братья и сёстры, этот непростой рассказ из Евангелия от Иоанна научит нас уже более тонким вещам в христианской жизни, с которыми
нам придётся сталкиваться независимо от того, нравится это нам или не нравится, хотим мы этого или не хотим. Мы всё равно будем жить не от мира сего как члены Тела Христова, члены Церкви, но в мире сем, и уходить из этого мира нам не заповедано. Мы должны быть настоящими свидетелями, но для этого от нас требуется только одно: подлинное дерзновение, духовное усилие и ревность.
Аминь.
Христос воскрес!
Воистину воскрес!
Источник: Христос воскрес! Проповеди на Светлой седмице.