Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!
Среди Христовых притч притчу о блудном сыне сердце христианское признаёт за прекраснейшую, самую радостную для нас. И недаром эта притча стала предметом для одного из верховных произведений христианского искусства — картины Рембрандта. Притча эта в немногих словах с жёсткой ясностью рисует путь человека от Бога. Сын живёт в единении с отцом. У него всё есть, но он хочет жить на своей вольной воле, которую он видит в обособлении, в отщеплении от отца и от старшего брата. И он требует от отца свою долю, которую получил бы после смерти отца, т. е. он хочет при живом отце жить так, как будто отца нет. Как безбожие отрицает бытие Небесного Отца, а всякое мирское сознание, даже и признавая Его, хочет от Отца уйти в дальнюю страну, так и он, признавая рассудком, признавая умом, признавая устами, что отец жив, хочет устроиться так, как будто отец умер, как будто его нет. И отец отдаёт ему ту долю, которую он получил бы как наследник. Он, надо полагать, обращает своё достояние в деньги, в монету; в мёртвую сумму он обращает то, что было благами, достаточными для его счастливой, радостной жизни каждую минуту, но чем нельзя распоряжаться так, как можно распоряжаться монетой. Так человеческий рассудок превращает живые блага в исчислимые суммы, как выражаются на соответствующем языке, качественное — в количественное, неоценимое — в простую цену. И с этими деньгами сын уходит подальше от отца. Ему мало покинуть семью, своеволие гонит его дальше и дальше, и он приходит в дальнюю страну, в чуждую страну, страну языческую. Там он — в разгульной жизни.
Слово Господа, повествующего об этом, не останавливается на его грехах; только старший сын будет потом, морализуя, называть словами грехи, среди которых прожил своё достояние младший сын. Слово Самого божественного Повествователя щадит младшего сына и называет всё только самым общим образом.
И вот младший сын доходит в голодное время до последней беды и идёт в рабство к язычнику, язычество которого, отчуждённость которого от Божьего Закона иудейскому слушателю не могла быть явлена более наглядно, как через то, что у него разводятся свиньи. В иудейской среде в это время говорили: проклят всякий человек, который разводит свиней. И к этому проклятому человеку сын, утративший всякое достоинство свободного человека и достоинство чистого сына народа Божия, идёт на служение. И там он — речь Повествователя становится очень сильной и выразительной — жаждет наполнить своё чрево хотя бы невкусными плодами от дерева, известного всем в Палестине. Надо сказать, что рожки — плоды от одного южного дерева — вошли в Палестине в пословицу. Учители в Израиле говорили всякое о нераскаянности своего народа, в частности и так: «Израиль кается только тогда, когда ему приходится кормиться рожками». Так что эти рожки уже давно вошли в пословицу. Но этому несчастному приходится ещё хуже. Он мечтает уже не просто о рожках, об этих невкусных и несытных плодах, но о рожках, которые вдвойне нечисты, потому что составляют корм свиней. Он мечтает о том, чтобы отнять корм у этих свиней, которых он вынужден кормить, и набить хоть этим своё чрево, но ему и того не дают. И тогда ему приходит час опамятоваться, прийти в себя. Он вспоминает о своём отце и ясно сознаёт, что он утратил всякое право называться сыном своего отца. Но он видит, что быть простым слугой, наёмником доброго человека, такого как его отец, лучше, чем жить так, как он живёт сейчас. И он проделывает снова этот дальний путь; он ведь далеко ушёл от своего отца, в дальнюю страну, как мы, в наших грехах, можем уйти от Бога. Но Бог — везде, и только в нашей грешной воле есть пространство, в которое мы можем уйти от Бога, от нашего Небесного Отца. И ему сейчас приходится весь этот дальний путь проделать снова. Он приготавливает речь, которую произнесёт перед своим отцом: «Я недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наёмников твоих». Он находит поразительные слова: «Я согрешил на небо и пред тобою». Небо, небеса — это обычное обозначение для Бога, но одновременно это выразительное знаменование какого-то космического значения его греха: его грех поднимается до неба и нарушает порядок между небесами и землёй, порядок, в котором сын должен почитать отца.
Но когда отец только издали его видит, он, позабывая, отлагает всякую мысль не только о причинах, по которым он мог бы справедливо гневаться на своего сына, но попросту о своём достоинстве, о своей важности главы семейства. Ведь дело происходит на Востоке, где ритуал поведения обычно воспрещает почтенному главе семейства, главе дома, богатого дома, поспешно бежать по улице, вызывая изумление соседей. И он не даёт сыну договорить. Он берёт инициативу на себя. Прежде чем сын успевает договорить свои покаянные слова, отец уже велит слугам принести лучшую одежду, перстень на руку и обувь на ноги сыну. Все эти предметы, которые могут нам показаться бытовыми, для людей того времени имели значение как бы инсигний и регалий. Это всё были не простые предметы. Одежда, в которую облачается, облекается сын, — это как царская одежда, и перстень — это знак власти, знак полномочий. Что же касается обуви, то не только рабы, слуги, зависимые люди не имели права надевать обувь, но даже и гости, уважаемые гости, приходя в дом, должны были снимать обувь из почтения к хозяину. Только хозяин, господин дома, имел право в своём доме ходить в обуви. И сын сразу принят как хозяин этого самого дома, откуда он когда-то с такой злобой ушёл.
Начинается торжество, пиршество, радость, пляски, пение. И это так смущает благонравного старшего сына, который исполнял всё это время свою обязанность, оставался при отце, почитал отца, делал домашнюю работу. Надо думать, что, если бы его за миг до того спросили, хочет ли он, чтобы его отец простил брата, наверное, он сказал бы: «Да, я этого хочу. Как было бы хорошо, если бы брат вернулся, если бы отец его простил!» Но сейчас он себе это представляет иначе: всё-таки его брат — дурной человек, не такой человек, как он; должна же быть разница; ну конечно, отец его примет, дай Бог, чтобы принял, но не так, не так щедро, не так пиршественно... У людей более или менее праведных, более или менее исполняющих свои обязанности, бывает это искушение — сетовать на то, что прощение Бога и прощение Церкви так щедро и так легко подаются людям, на которых столько тяжелой вины. И вот он уже не хочет назвать брата братом. Он говорит отцу: «Этот твой сын...» Это твой сын, это не мой брат. А отец ему напоминает: брату, старшему брату, не на что роптать, он всё время с отцом, и у отца и у него всё общее; но вернулся не только сын к отцу, вернулся и брат к брату. И отец говорит в беседе со старшим сыном: «Это твой брат, он умер — и ожил, он был потерян — и нашёлся».
Кратко мне хотелось бы ещё сказать два слова о втором евангельском чтении и о том празднике, глубоко личном и в то же время общинном, который в этом храме сегодня справляется. Вы помните слова, с удивлением сказанные распорядителем пиршества, архитриклином: всегда сначала подают хорошее вино, а потом похуже — так благоразумно, так хитро поступить, а ты сберёг самое хорошее вино доселе.
Нужно прожить долгую жизнь — если Бог это супругам даёт, оставаться друг с другом в ненарушимой верности, чтобы в самом конце пришло самое хорошее, когда люди всё прожитое счастье, но также и всё прожитое горе вспоминают светло, потому что всё было разделено, всё — общее, и можно вспомнить маленькую подробность старых лет, которая ни для кого на свете не имеет никакого значения, кроме двоих. А для двоих — это ещё один знак того, что всё разделено вместе. И только под самый конец жизни они могут сказать Богу: «Ну вот, самое хорошее вино Ты сберёг до сих пор». Всё прожитое становится общим, совместным, просветлённым, отстоявшимся за срок жизни воспоминанием. Дай Бог, чтобы так было с нами и с теми, кого мы сегодня поздравляем.
И ещё я хотел бы сказать одно слово, в особенности — к оглашаемым. Сегодня наряду с памятью великого чудотворца мученика Трифона празднуется память святых мучеников Перпетуи, Фелицитаты (так звучало её латинское имя, но в русской и славянской традиции это принято выговаривать как «Филицитата»), Сатира и других их сотоварищей. Это была группа оглашаемых в окрестностях Карфагена в самом начале III века, когда император Септимий Север издал очередной эдикт, требовавший наказывать смертью не то чтобы исповедование христианства, но даже принятие христианства новыми, приходившими к христианству людьми. Эта группа оглашаемых вместе со своим наставником была схвачена. Перпетуя ещё успела принять крещение за день или за два дня до ареста, и перед купелью Дух внушил ей молиться только об одном — о том, чтобы её плоти было послано терпение.
Удивительное дело — вот что: сохранились рассказы из первых рук о мученичестве этих совсем молодых людей, запись, сделанная немедленно, и в неё вошли записи, сделанные в темнице самой Перпетуей. Это очень живое слово из первых рук. Мы знаем, как она молилась перед крещением, как она, девушка из хорошей семьи, богатой семьи, получившая хорошее образование, невольно была в первый миг подавлена непривычным ей зрелищем тюрьмы и как затем она снова обрела своё мужество, как переживала все испытания тюрьмы и ожидание казни вместе со своей рабыней Фелицитатой, с которой они были действительно как сёстры. Они вышли на казнь (как повествует об этом древнейшая запись), немея не от страха, а от радости. Многие обратились, глядя на них. Святая Перпетуя на арене амфитеатра, придя в радостное молитвенное исступление, даже не заметила, что бешеная корова сбросила её на землю рогами. «Да где же эта корова? Когда же она наконец придёт?» — спросила Перпетуя. В конце концов, солдаты своими руками зарезали тех мучеников, которые были пощажены зверями. Среди них была и святая Перпетуя. Это удивительно живое свидетельство, и я желаю нам, чтобы наши глаза встретились с глазами этих святых начала III века и увидели радость в их глазах, ту радость, которая заставляла людей, выводимых на казнь, неметь не от страха, а от радости. Аминь.