Больше, чему мне бы хотелось уделять время для того, чтобы выяснить, как мне кажется, основной вопрос нашей церковной жизни. Я глубоко убеждён в том, что, не уяснив себе этот вопрос, о котором мы с вами беседовали, до конца, я убежден в том, что у нас нет, у церковных людей, будущего. Мы не можем продвигаться в этом, не отдав себе совершенный, ясный отчет в том, что же произошло в нашей церковной жизни со времени Спасителя, явления Христа.
Вот, в прошлую среду мы с вами говорили о том, как император Константин утвердил господство христианской церкви. Я вам тогда сказал, что это было господство не Христа, а господство мирской силы в церковной жизни, что господство это унизило церковь, что господство это определило весь дальнейший путь нашей церковной истории. День господства — день скорби, день печали. Мы об этом не слышали, нас этому не учили, от нас это скрывали. Почему скрывали? Я думаю, что больше по неразумию, недомыслию. Надо было случиться землетрясению, надо, чтобы основание земли поколебалось! Тогда только бы мы поняли, может быть, или начинали бы только понимать, что же случилось в IV веке: господствующей церковь не может быть! Если она господствующая - она не Христова. Или вернее, она - Христова, но она уже изменила своему жениху! Что за невеста, которая господствует? Уж если невеста Христова господствует, то что жениху-то делать?
Ну вот, то, что император Константин утвердил господство христианской церкви — это понятно. Он император, ему нужно было свою страдающую империю охватить каким-то образом воедино. И он использовал веру христианскую для того, чтобы укрепить своё государство. Но где же были верующие? Где же были христиане? Если вы выйдете из храма, а я возьму вас за руку и поведу вас куда-нибудь в болото — что вы мне скажете? Вы мне скажете что? «Ты что, с ума сошёл?» Где были верующие люди? Где была церковная иерархия? Этот вопрос неотвратимо стоит перед нашим сознанием, и нам не от чего смущаться и некого бояться ответить на этот вопрос так, как требует наша совесть. И мы отвечаем.
Чтобы вам было яснее, я вам такую картину нарисую. Вот, я вижу здесь много молодых, ну, они мне могут поверить. Первая мировая война — конец, тяжко, голод. Петроград голодал, рабочих кормить нечем, подвоз прекратился.
Дальше — революция, гражданская война, дальше — дальше, вы уже сами начинаете понимать, что было. Нужно было разорённую страну восстанавливать. Страна распадалась, надо было её спасать. Это я уже беру как бы с государственной точки зрения. Надо её было спасать. Но и спасать её нельзя было без того, чтобы весь русский народ не страдал бы в этом спасении. Что значит страдать? Страдать — это то, что нужно было отдавать последние силы, последний кусок хлеба. Что говорить! Горя много увидел русский народ за эти прошлые годы.
Это теперь мы так вот смотрим: Сибирь начинает подниматься, мы видим громаднейшие заводы, мы видим, как не только поднимается страна в хозяйственном отношении, но и другие страны уже завидуют нам, приезжают к нам и стараются с нами установить добрые отношения. Это теперь, вот, мы можем идти по магазинам и швырять что нам не нужно! А было время, когда кусочек хлеба, корочка хлеба была драгоценна!
Вот, дорогие мои, имейте это ввиду, вот тогда не только создавалась мощь государства, но тогда и создавалось ещё кое-что. В страданиях человек начинал постигать жизнь.
Потом была вторая мировая война. Что она была, как она была, как её пережил народ? А дальше что? А дальше пришло новое поколение, которое ничего не знает и не хочет знать, а если знает, то только понаслышке. Раз не знаю, значит ничего и не понимаю. Они не знают того, что это всё выстрадано! И там, где мы кусочек хлеба берегли, там, где мы какую-нибудь корку резали пополам, теперь что? «Чёрствый хлеб вчерашний не хочу!»
Вот примерная картина того, что было в первые времена в церкви. В первые века гонений кровь христианская лилась. Я вам как-нибудь расскажу об этом. Да, впрочем, и рассказывать не надо.
Без числа было мучеников! Но христианская вера крепла, язычество отступало. Платон молчал, Пифагор молчал, все мыслители языческие, античный мир — они все смолкли. Христианство господствующим стало не в силу того, что Константин его утвердил господствующим, не в силу этого, а духовно, внутренно.
Мы стали сытыми, вот это замечательно. Стали сытыми подобно теперь так, как вот вы сейчас сыты. И дети ваши плохо знают то, что вы пережили, пожилые, пережили в былое время. Так и в правление Константина христианское общество уже стало жиреть. Вот, когда отец трудом и день, и ночь создаёт для детей своих материальное благосостояние и умирает, дети получают что-то в наследство, а они не ценят. Это для них… они не знают то, что здесь отец с матерью не доспали, не доели. Они об этом и не думают. Растранжирят всё.
Так вот и в христианстве, в правление Константина церковь была уже господствующей. Она была господствующей духом, но она уже начинала жиреть. Она видела, что перед ней ничто не может устоять в духовном отношении, но она забыла о том, что это духовное богатство было создано страданиями, мучениями в течение трёх веков. Жирку стало много уже в нашей церковной иерархии! Тогда, когда подошли мы к Константину, и поэтому, когда Константин нам бросил приманку такую, то мы легко на неё пошли, мы забыли уже о том, что лилась кровь рекой веками. Мы забыли о том, что это богатство, и то, что Константин склонился перед христианством — что это было в страданиях, в мучениях получено. Вот почему! Так же, как, вот, мы всегда забываем о том, что благополучие в жизни создаётся не на пище, не в ресторанах, не в праздной жизни, а в страданиях, в терпении, в самоотвержении, — вот, богатство когда создаётся.
Так вот, и случилось, дорогие мои, что здесь какая-то смычка такая. Константин — император, ему это нужно, а мы, христиане, мы уже стремились к тому, чтобы как бы нам на печечку, как бы нам поспокойнее житишка была, и как бы нам поменьше бояться наступающего дня. И мы пошли на эту печку. А дальнейшее я вам уже рассказывал в тот раз, повторять не буду. Я только вернусь к тому, что, если уже во время Константина христианство уже было совсем не то, какое было в первых веках, то здесь уже одно с другим как-то соединилось. Государство уже — «без епископов, вне церкви». Он уже представитель. Где представитель? В миру. А что такое мир? Мир — это его власть, это его войско, это его… всё в его руках, и деньги в его руках. Т. е. что это значит? Это значит, что он хозяином стал всего. Вот оттуда и началось наше падение церковной иерархии. Вы не удивляйтесь тому, что больше полутора тысяч лет прошло, у Бога нет времени. Может быть, и ещё прошло бы полторы тысячи лет, но этих лет нам не дано. Пришло время Божьего суда, и нам нужно это осознать.
Я вам не раз говорил, что мы, православные люди, мы за время, которое прошло после октября [19]17 года, прошли великую школу страданий. Мы в это время испытывали все пути духовные, которые у нас были в сердце заложены, и отбрасывали одно за другим то, что нам не было пригодно. Надо было устоять, и мы устояли. Вот видите, шестое десятилетие, а вот я с вами беседую, и беседую с вами, как власть имущий, а не как какой-нибудь трясун, который боится слово сказать. Почему же так? А можно здесь было представить себе, что сейчас в думу пришёл бы какой-нибудь Коновалов, Гучков, Рябушинский или фон Мекк, или какие-нибудь другие миллионеры, и они сказали бы нашим гражданским органам что? «Мы сознаём, что мы мучили рабочих, что мы с них вытягивали все жилы, что мы их эксплуатировали, что мы богатства создавали, можно сказать на том, что мы всё выдавливали из людей! Теперь мы будем, как паиньки, мы теперь будем, как агнцы кротки, мы не будем позволять себе ничего лишнего, только вы нам дайте возможность снова во имя рубля пожить».
Можно себе представить такую картину? Если какой-нибудь Гучков или какой-нибудь Коновалов, или тот, кто пришёл бы, скажем так, сюда, он бы даже рта не мог бы раскрыть, потому что ему кто-нибудь скажет: «Откуда ты? Выйди!» То есть в православной церкви, в той части, в которой она была связана с государственной властью и с господствующими слоями населения, она в этой части потерпела полное поражение. Разгром был полный, они не устояли, а вот вера Христова, исповедание Христа — оно осталось. И нам в этом никакой помехи ничто не чинит. Дело всё в нас.
Кто мы такие? Ведь сейчас разные люди есть. Я не знаю, много ли настоящих людей, которые не только говорят, но верят в то, что мы должны идти к братству, что мы должны идти к тому, чтобы друг другу помогать, чтобы у нас была бы общая семья. Я что-то не очень думаю — много нас. Мы как-то за это время научились маски носить так, как будто бы всё хорошо. Посмотришь, поговоришь, но… всё как будто, так и есть, что к новой жизни человек полностью подготовлен, и хочет он, а приглядишься к нему — увидишь, что он только так приловчился.
Вы знаете, это я прежде всего на самом себе проверяю и проверял. Вот если бы мы с вами прониклись бы таким сознанием, что в 17-м году открыта новая страница. Какая страница? Страница братской жизни. Плохо пишется эта страница. Ну и как посмотреть: кому-то кажется плохо, кому-то кажется терпимо, а кто-то скажет и хорошо. Дело не в этом, дело в том, что мы желаем, чтобы у нас была братская жизнь или не желаем? Должны мы все с вами положить труды свои, и, если нужно, жизнь отдать за то, что в нас утвердилось, или же мы будем с вами жуликами, или же мы с вами будем обманщиками, или мы с вами будем носить только маску.
Пришло время нам определить себя до конца. И вот, наша церковная жизнь сейчас полностью зависит от нас самих, полностью зависит от того, в какой мере мы действительно стремимся к созданию новой жизни: не смущаться, не надо нам думать о том, что там безбожники, что кто-то против Христа идёт — это… оставьте этот вопрос, он не имеет для нас никакого значения. Дело не в этом. Безбожник, безбожники — неверующие люди.
Я вот сегодня вошёл в храм, и одна девушка мне говорит: «Батюшка, я сегодня только что пришла, сегодня первый раз в храм пришла». Всё в суете, чтобы она верующей была. Зачем это нужно? Ты гляди на себя, ты думай о себе, а если нужно, то девушка придёт в храм, если нужно, сердце у неё откроется. Мы не знаем, когда Господь постучится в сердце. Может быть, даже как раз у тех, кто с самых малых лет в храм ходит, а потом из них такие ханжи вырастают, что думаешь: «Бог ты мой, хоть бы перестали ходить в храм». И бывает так, что человек всю жизнь прожил, а подходит к концу, Господь постучался, и он говорит: «Да, Господи, это же Ты! А я Тебя всю жизнь и искал, только не умел найти»! Поэтому надо оставить каждого в покое — верующего и неверующего, безбожника и… А ты-то кто?
А что нам нужно? А нам нужно объединиться всем и, прежде всего, нам, людям верующим, нужно что? Свои силы, своё знание, свою любовь — всё отдать на то, чтобы эту жизнь, братскую жизнь, созидать.
Друзья мои, я вам вот день и ночь об этом говорю почему? Да потому, что, дорогие мои, иначе мы задохнёмся, иначе у нас нет пути к спасению. Когда мы проснёмся, когда мы станем серьёзными? Неужели мы такими будем, какими-то недорослями — так мы и будем жить и дальше. Нет! Так мы не будем жить. Господь не допустит этого. Господь, как во дни Лота, «одождит огнь небесный серный», попалит всё. Но я верю, что этого не будет. Я верю в то, что мы, православные люди, внесём свой дар, вклад в нашу общую жизнь, вклад любви и братского служения.
Но я вам говорил о католической церкви… я сейчас к ней должен вернуться. Ведь католическая церковь во времена Константина, если она могла поддаться на такую удочку и стать господствующей, то в дальнейшей жизни христиан она шла в том же самом направлении. И католическая церковь, она без конца погрешила в жизни. Я имею в виду церковь не как Тело Христово, не как организм Христов, не как Невесту Христову, а церковное общество видимой церкви. Нет, как я вам говорил, такого преступления, которое бы не совершили христиане. Возьмите вы крестовые походы, возьмите средневековье… да что говорить. И когда я сейчас слышу о том, что на западе католики нас жалеют, что они хотят нам помочь, что они считают нас несчастными, да они что? Они спят. Надо их разбудить, они ничего не понимают.
Мы сейчас так видим, как никогда не видели! Мы сейчас так любим, как никогда ранее не любили! Они там одряхлели до последней степени! Их нужно разбудить! Им нужно сказать, что мы прошли путь. Да, мы прошли путь. Мы не сумели после 17-го года сказать: «Господи! Прости нас! Мы, христиане, довели до такого безумия нашу жизнь!» У нас не хватило веры, ни любви, ничего не хватило. А ведь мы могли бы прийти и сказать: «Господи, мы принимаем суд Твой, суд праведный, потому что мы же Тебя распинали всю историю, по всей нашей истории. Вот, прими нас, Патриарх. Праведный суд Твой. Мы принимаем его как бы не был он грозен, а он грозный суд Христа — впасть в руки Бога Живаго!»
И мы впали в руки Бога Живаго — а страшно, — принимали всё, принимали всё и говорили: «Слава Богу! Слава Богу! Ты, Господи, вот в этой грозе и буре, в этих страданиях Ты ближе к нам стал, мы дыхание Твоё чувствуем! Господи, Ты чувствуешь, что мы Тебя больше любим, чем когда бы то ни было в прошлом?»
…А они нам хотят помогать, они нас жалеют там, они о нас молятся. Кто? К ним там присоединяются ещё разные люди, которые воздыхают, что у нас тут бедная церковь, как она унижена, оскорблена. Хочется им сказать: «Друзья мои, вы не чувствуете, какая туча нависает над вами? Чем больше греха в истории вашей, чем больше был распинаем Христос, тем большее возмездие ждёт вас. Вы нас послушайте, нас так мало людей. Послушайте нас, пока есть ещё время, покайтесь, покайтесь. Возьмите пост, простой пост. Перестаньте вы служить идолу золотому. Но вы очень хитры, вы страшно умеете как-то всё… перелицовывать себя».
Вдруг слышишь, они говорят, вдруг про рабочих говорят, что надо трудящихся как-то пожалеть, как-то им помочь. Да что помочь рабочим, нужно прежде всего золотого тельца сбросить! Пока он там, ничего у вас не будет, вы будете задыхаться. А у нас его нет, и в этом наша сила. А слабость наша в том, что мы мало Христа любим. Вот в чём наша слабость. Любили бы Его больше — и жизнь наша была бы краше, и в семьях-то у нас было бы всё прекрасно.
Но мы до сих пор не можем понять этого, ходим в храм, поём всё, что угодно, а выходим из храма и погружаемся вновь, как свиньи вымытые, мы в грязное болото. Вот я и думаю, что не было у нас в 17-м году силы вознести такую к Богу молитву, о которой я вам сказал. Не было. Мы метаемся из стороны в сторону, мы стараемся укрыться от гнева Божьего, и всё, что мы ни делаем, куда мы ни бросаемся… нет, от Бога скрыться невозможно. Суд Божий совершался, гроза шла, много, много горя видели все те, кто по имени был христианин, а по жизни был разбойник.
Вот, дорогие мои, и сейчас нам нужно очень беречь вот это время. Вы скажете мне, что отец Сергий, видимо, хочет выслужиться у кого-то, что он говорит какие-то такие слова. Я знаю, что не все так думают, я знаю, что это, может быть, какая-то часть, но всё-таки может кто-то подумать. Друзья мои, я уже стою на краю могилы. Запомните, мы стали христианами после 17-го года!
Правда, у нас обличье сейчас идёт, мы ещё ходим в помочах, мы ещё сами не знаем, что произошло, у нас ещё глаза слипаются, и поэтому мы видим вообще в церковной нашей жизни весьма печальное положение. Мы не будем говорить о том, что мы видим, кому-нибудь обидно будет...
Да нет. Не в этом дело. Дело в том, что мы можем критиканствовать, мы можем говорить про газетные статьи, что угодно можем говорить, но это противно! Нам нужно, что нам нужно? Нам нужно христианское слово, нам евангельская нужно слово, которое было бы в этой жизни нашей с открытой душой, с открытым сердцем сказано. А что толку, если я в завтрашней газете какой-нибудь напишу какое-нибудь послание, которое прочтут и скажут: кто написал? То ли журналист, то ли редактор, — то ли кто? А будет подписано, скажем, архимандрит Сергий.
Нет, у нас есть свой язык! Своё Слово и Слово прекрасное! Его все жаждут. Поверьте мне, если бы у нас здесь был бы Христос, дорогие мои, мы стали бы дорогими людьми. Но вот, после октябрьской революции мы чувствуем, что под сердцем что-то бьётся. Что-то бьётся под сердцем, и радостную весточку нам подаёт. Да не перестанет биться этот младенец. Ибо сказано: «Не будете как младенцы — не войдёте в Царство Небесное». А младенец-то у нас под сердцем забился. Надо его беречь, надо его растить, и вместе с тем мы сами будем в своей жизни расцветать. А то мы все унылые стали, а то мы стали так, что на нас и смотреть-то тошно. У нас и радости-то уже не стало такой простой, ясной, светлой. У нас уже и общения нет простого, семейного, братского. А ведь, дорогие мои, теперь всё зависит от нас. Теперь никого нет, ни Коноваловых, ни каких-то там банкиров, никого нет.
Братская жизнь… плохо она созидается? Так улучшай! Улучшай, а не хнычь, а не занимайся злопыхательством, а не выискивай какие-то там тёмные места. Да, плохо, очень плохо, и чем больше человек любит, тем больше он видит недостатков. Вот имейте в виду: «Кого люблю — того наказую». Если мы любим Христа, любим народ свой, любим друг друга, то мы не наказуем друг друга больше. Почему? Любовь наша…
Дорогие мои, что ж бояться, что говорить, о каких-то недостатках, да у нас полно этих недостатков! Почему мы боимся о них говорить? Почему мы считаем, что это только личное? А личное — это значит нетипично. Почему нетипично? А боимся мы потому, что мы не верим людям. А надо, чтобы нам поверили. И лучше всего это могут христиане, ученики…
Но для этого, дорогие мои, для этого мы должны переродиться, мы должны благодарить Бога за что? За то, что Господь нам открыл глаза. Не было бы 17-го года — не было бы октября месяца, — мы и сейчас бы ходили бы в таком же безотрадном, в потёмках таких, в которых и раньше ходили. И куда бы мы зашли — трудно сказать.
Но ясно одно — что то, что Господь нас потряс, — это великая Его любовь к нам. Не горе то, что было, а это была отцовская милость к нам. Отец встряхнул лишь для того, чтобы мы проснулись и сказали в объятиях Отчих: «Блудное у нас житие... На богатстве щедрот Твоих, Спасе, ныне обнищавше…» (цитата по-церковнославянски). Только лишь бы она была чистая, только бы она была бы светлая, только бы она была бы искренняя — правдивость, правдивость прежде всего. И не о той правдивости, которой учит нас заграница: та правдивость дрянная, та правдивость уличная, обывательская, а мы говорим о правдивости во Христе, о правдивости через любовь! Иного пути нет. Нет пути в жизни каждого из нас. Имейте в виду: в семье непорядки — перестаньте винить других, — ищите в себе, прежде всего в себе самих ответ — почему наша семейная жизнь зашла в тупик. Так и во всех наших общественных и личных делах.
Дорогие мои, я следующую среду… сейчас мне придётся кое-что сказать вам, мне хочется вам ответить, что не всегда церковь была, так, ну, что ли беспомощна, не всегда было так, что она, ну, что ли как бы не боролась за христианскую жизнь. Нет. И вот, я хочу вам в следующую среду кое-что рассказать об этом. А сегодня заканчиваю на том, что я вам сказал, что Слава Богу, что Господь нам открыл глаза. И будьте, будьте благодушны ко всем.
Если я сказал о католической церкви, то мне просто их очень жаль. Они даже не могут себе представить, какая страшная туча надвигается. Уж если нас Господь так потряс, то что же, можно представить себе, будет на западе, когда там слово правды Божьей прозвучит.
Да хранит вас всех Господь!